Тень против света. - Сира Грин

Но я заставил себя подавить тошноту. Личные чувства — лишь пыль под ногами. Мы вершим правое дело. Одна сомнительная жизнь против тысяч потенциальных жертв — выбор был очевиден. Я не имел права на малодушную слабость. Не имел права позволить мимолетной, глупой жалости сбить меня с того пути, который указал наставник. Как бы мне ни было жаль эту девчонку в данную секунду — если Элиот помедлит и не нанесет решающий удар, я сам сделаю то, ради чего меня истязали тренировками все эти годы.

Голоса в магическом плетении стихли. Значит, она уже в пути.

Я замер, до боли в глазах всматриваясь в изумрудную глубь леса. Между стволами вековых деревьев застыл вязкий полумрак; листья не шевелились, будто сама природа, предчувствуя кровь, затаила дыхание. Я пытался уловить малейшее движение, скользнувшую тень или сбитый ритм шагов — хоть что-то, что выдало бы приближение демона. Но вокруг царила пустота. Слишком безмятежно. Подозрительно спокойно.

И ровно в тот миг, когда напряжение стало почти невыносимым, ледяной металл коснулся моей шеи. Остро. Уверенно. С коротким, предупреждающим нажимом.

— Кто ты такой? — раздалось за моей спиной.

Голос был жёстким, сдавленным, словно каждое слово давалось ей с колоссальным трудом, через перехваченное спазмом горло. И всё же… я узнал его. Тот самый голос, который всего мгновение назад звучал совсем иначе в разговоре с Гилом: живо, по-домашнему, с какой-то щемящей, почти святой нежностью и заботой.

Я замер, не издав ни звука. Моя неподвижность не была продиктована страхом — я ждал, когда она наконец сделает шаг из тени на свет. «Ну же, монстр, яви мне свой хищный оскал, ослепи первобытной тьмой пустых глаз! Изуродуй это мгновение, сотри его чистоту!» — исступлённо молил я про себя. Мне до боли, до крика нужно было, чтобы она оказалась чудовищем. Чтобы мои сомнения обратились в пепел, а ненависть вновь стала кристально чистой и безупречной, без этой ядовитой примеси неуместного сочувствия.

— Ты меня не слышишь? — Холодное лезвие не шелохнулось, напротив — давление стали на горло усилилось.

Острое ребро кинжала вспороло кожу. Я почувствовал, как горячая, густая струйка крови медленно поползла вниз, затекая под воротник рубахи. Её рука дрогнула — едва уловимо, почти призрачно, но я остро ощутил этот импульс минутной неуверенности. В следующий миг она перехватила рукоять ещё крепче, будто яростно выжигая в себе малейшее проявление слабости.

Я был внутренне готов к чему угодно: к оскаленным клыкам, загнутым когтям, чешуе или тяжёлым крыльям за спиной. К любому неоспоримому свидетельству зла, которое позволило бы мне с облегчением выдохнуть: «Да, вот оно. Я был прав». Но тщательно выстроенный в моей голове образ врага рухнул, рассыпавшись горьким прахом.

Я смотрел в её глаза — небесно-голубые, в глубине которых, подобно микроскопическим молниям, вспыхивали и гасли тонкие фиолетовые вены. Они были пугающе ясными. И до крика… испуганными. За напускной суровой маской скрывалось отчаяние существа, загнанного в глухой угол, которое из последних сил пытается скрыть свою фатальную уязвимость.

Невысокая, хрупкая, с копной густых тёмных волос, хаотично рассыпавшихся по тонким плечам. В этот момент мой мир, сузившийся до острия ножа и этих невозможных глаз, окончательно и бесповоротно раскололся надвое.

— Хоть в чём-то этот иуда не солгал, — произнёс я едва слышно, впитывая каждое мимолетное движение её лица. — Сказал, что, увидев тебя, я не ошибусь.

Я не сводил с неё взгляда, ловя малейшую тень эмоции. Ни один мускул на её бледном лице не дрогнул, она держалась с поразительным, почти самоубийственным достоинством, но я увидел, как в самой глубине зрачков коротким разрядом промелькнуло осознание. Горькое, отравляющее знание. Она поняла всё в одно мгновение: и кто стал предателем, и с какой именно целью мы здесь.

В груди что-то болезненно, глухо ёкнуло. Непозволительный, лишний в моей профессии импульс.

Она верила ему. Быть может, любила всем сердцем. А он продал её — и всех тех, кто был ей по-настоящему дорог — за горсть тусклых монет и призрачное обещание славы.

Но секундная тень боли в её глазах быстро выгорела, сменившись ледяным, почти осязаемым равнодушием. Это была броня, которую она возвела между нами за доли секунды, отгораживаясь от мира, который её предал.

— Раз вы пришли по мою душу, — отчеканила она, и в её голосе звенящим холодным металлом прорезалось острое раздражение, — то за каким чёртом вы мучаете моих людей? Вот она я, стою прямо перед тобой. Ответь мне, пообещай, что их не тронут, и я сама брошу оружие. Сдамся, позволю заковать себя в кандалы — делайте что хотите. Только прикажи своему магу убраться из этого дома!

В её интонациях было столько упрямого, почти самоубийственного бесстрашия, что я на мгновение окончательно сбился с мысли. Я безмолвствовал, не находя слов, которые подошли бы к этой нелепой ситуации. Моё молчание, видимо, задело её ещё сильнее.

— Кто. Ты. Такой? — повторила она, буквально выплевывая каждое слово мне в лицо, словно я был грязью, прилипшей к её сапогам.

— Удивлён, что моё имя тебе незнакомо, — я заставил свой голос звучать твёрдо, возвращая себе маску бесстрастного карателя. — Идо Бутэрн.

Я продолжал жадно вглядываться в её черты, всё ещё надеясь отыскать в них след монстра. Ждал, что в этих кристально-чистых глазах вот-вот вспыхнет первобытный гнев, жажда чужой крови или демоническое безумие… Но видел лишь девчонку, готовую вцепиться в горло любому, кто посмеет посягнуть на её семью. В голове набатом забилась кощунственная, святотатственная мысль: а что, если тот подонок Гил нагло солгал? Что, если передо мной вовсе не порождение бездны?

— Что ж… Бутер, — она намеренно, с вызовом исковеркала мою фамилию, и на её бледных губах промелькнула дерзкая, почти издевательская ухмылка. — Я здесь. Прямо перед тобой. Добыча сама пришла в руки. Отпустите их.

Её взгляд на долю секунды метнулся к дому — краткий миг потери концентрации, вызванный тревогой за близких. Но мне, прошедшему через сотни спаррингов, этого хватило с лихвой. Резким, отточенным движением я выбил кинжал из её ладони и в силовом развороте заставил нас поменяться ролями. Теперь уже моё лезвие впилось в её светлую кожу, фиксируя добычу на месте.

Однако я не увидел в её глазах ни тени ожидаемого ужаса. На губах по-прежнему играла та самая дерзкая, почти снисходительная улыбка, словно она заранее знала — этот раунд я проиграл в ту самую секунду, когда заглянул