Тень против света. - Сира Грин

секунд хранила молчание, не поднимая головы, словно прилежно собирала по кусочкам разлетевшиеся мысли, решая, стоит ли вообще встречаться со мной взглядом. А затем всё же посмотрела — прямо, испытующе и до боли настороженно.

— Ты когда-нибудь… заглядывала в мои мысли? — спросил я. В душной тишине кладовки этот вопрос прозвучал чересчур интимно, почти святотатственно.

Её губ коснулась едва заметная, призрачная улыбка — тень прежней дерзости.

— Нет. А должна была?

— Я… не знаю, — выдохнул я, чувствуя, как голос предательски хрипнет, становясь чужим. — Просто стало интересно.

«Браво, Идо. Мастер красноречия, истинный дипломат», — язвительно отозвался внутренний голос, безжалостно высмеивая мою беспомощность.

— Если ты так этого жаждешь… — Анита выдержала томительную, звенящую паузу. В вязком полумраке её голубые глаза сверкнули чем-то лукавым и одновременно опасным. — Я могу погрузиться в них прямо сейчас.

Она не просто смотрела — она препарировала меня взглядом. Мы стояли непозволительно, вызывающе близко. Мои мысли тут же пустились в безумный пляс, спутываясь в раскалённую мешанину из запретных образов, ароматов и ощущений — ровно тех самых, которые ей не стоило видеть ни при каких обстоятельствах. Я был внутренне убежден: если правда всплывет на поверхность, я либо мгновенно сгорю от стыда, либо паду от её руки за то, что посмел так безнадежно перейти грань.

— Нет, — вырвалось у меня слишком резко, почти панически. — Потом. Обязательно как-нибудь потом.

Я не нашел ничего умнее, чем снова порывисто притянуть её к себе, пряча лицо в изгибе её шеи и надеясь, что так она перестанет сверлить меня своим «рентгеновским» взором.

— Я просто хотел сказать…

Раз уж с ментальным откровением не заладилось, придётся действовать по старинке. Простыми словами. Этими чёртовыми, неуклюжими, колючими словами, которые так сложно складывать в правду.

— Я хотел сказать, что… я… — фраза намертво застряла в горле, будто его залили густой, вязкой смолой. — Я…

«Да чтоб тебя, Идо! Хоть что-нибудь внятное из тебя сегодня выйдет?!» — яростно взвился внутренний голос.

Но договорить мне всё равно не дали. Анита внезапно накрыла мой рот ладонью, призывая к тишине, и вся обратилась в слух. Я замер, чувствуя кожей её напряжение. С кухни донеслись приглушённые, будничные голоса. Я уловил лишь обрывки фраз: что-то о вечернем душе, мерные шаги по паркету, а вскоре — отдалённый шум льющейся воды. Парень ушёл, оставив девушку в одиночестве.

— Быстро. Пока есть время, — едва слышно выдохнула Анита.

Она осторожно приоткрыла дверь, и мы наконец выскользнули из душного плена кладовки. Оказавшись в коридоре, она глубоко, судорожно вздохнула, будто сбрасывая с плеч невидимые оковы, и тут же обернулась ко мне. Её взгляд был прямым и пронзительным.

— Так что ты так отчаянно пытался сказать? — спросила она, не сводя с меня внимательных глаз.

— Я… я не считаю тебя монстром, — тихо, на одном дыхании выдохнул я.

Это было не совсем то сокровенное, что рвалось из самой глубины души, но это не было и тенью лжи. Более того — именно с этих слов нам стоило начать давным-давно. До того нелепого первого поцелуя. До путаных, вымученных признаний. До всех моих эгоистичных и собственнических порывов.

Анита улыбнулась. Не дерзко и не насмешливо, как она привыкла делать, возводя защитные барьеры, а как-то совсем по-настоящему, светло. От этой внезапной искренности у меня болезненно, до физической судороги сжалось сердце.

— Спасибо, — просто ответила она, и в этом коротком слове веса было больше, чем в любой клятве.

А ведь годами она слышала в свой адрес нечто совершенно иное. Бесконечный град обвинений, желчные угрозы, липкий, парализующий страх в глазах тех, кому она отчаянно и вопреки всему пыталась помочь. Если бы не моя малодушная трусость, если бы не этот рабский страх потерять фальшивую, никчёмную позолоту со статуса «героя», ей бы не пришлось в одиночку выносить эту травлю. Я был настолько ослеплён искусственным блеском собственных доспехов, что совершенно не замечал, как она медленно гаснет в моей тени.

Я наивно, почти преступно убеждал себя, что она держится. Что броня её духа монолитна и непробиваема, а чужие ядовитые слова отскакивают от неё, не оставляя и царапины.

Как же я был слеп… Или просто не желал видеть очевидного?

Мне было несоизмеримо удобнее верить в её неуязвимость. Считать, что она — та самая Анита, которой на всё плевать, чьё сердце высечено из кремня. Но она никогда не была такой. Она отчётливо слышала каждое гнусное слово, каждую изощрённую угрозу и каждое пожелание смерти, брошенное ей в спину. А я… я просто закрывал на это глаза. В тот момент меня заботил лишь собственный внутренний комфорт. Мне так льстило видеть её гордой, сильной и несломленной, что я и не заметил, как сам примкнул к рядам тех, кто наносил ей удары. Я оказался одним из тех, кого всегда презирал всей душой.

И даже сейчас, в это звенящее мгновение, я снова зациклен лишь на своих чувствах, напрочь игнорируя её израненное состояние.

Ничтожество. Другого определения для меня просто не существует. Почему я раз за разом забываю, что ей тоже может быть невыносимо больно? Почему я навязываюсь ей с этой внезапной, пугающей «дружбой», за которой на самом деле прячу лишь собственные неутолённые желания?

Боже, как же мне хочется со всей дури разбить голову об эту стену… Мне невыносимо, до физической тошноты стыдно перед ней.

Глава 17

***

Слова Идо продолжали резонировать в моей голове, подобно гулу далекого колокола — глухо, навязчиво, не позволяя укрыться ни за одной другой мыслью.

«Я не считаю тебя монстром…»

И я улыбнулась. Так нелепо и предательски искренне, будто внезапно обрела именно то, чего втайне жаждала долгие, иссушающие годы. Глупо отрицать — так оно и было. Мне не раз грезилось наяву, как люди перестают в ужасе шарахаться от моей тени, как кто-то наконец произносит эти спасительные слова. Но я давно похоронила надежду на понимание, а уж услышать подобное от него казалось чем-то