Тень против света. - Сира Грин

Я терпеть не мог эту ехидную, дерзкую ухмылку, вспыхивавшую на её губах, когда мои заклятия пролетали мимо, лишь впустую опаляя воздух. И искренне, почти по-детски радовался, когда они всё же достигали цели, оставляя след на её коже. Меня до дрожи бесил её колкий, невыносимо живой взгляд, смотрящий на мир так, будто исход нашей битвы был ей известен заранее — словно мы всегда играли по её негласным правилам. Я до одури ненавидел её изворотливое тело, в котором сокрушительная мощь демона сплеталась с невероятной, текучей грацией. Всё в ней вызывало во мне лишь отторжение, ярость и иссушающее раздражение…

До того самого момента, пока я наконец не перестал себе лгать.

Боже, как неистово я корил себя тогда! Как исступлённо ненавидел эти ничтожные, постыдные чувства, что медленно и неумолимо выжигали меня изнутри. Я пытался выкорчевать их с корнем, вырвать с живым мясом, испепелить самой сокрушительной магией небес. Я искал забвения в чужих объятиях, надеясь утонуть в других глазах — карих, серых, изумрудно-зелёных… Но финал неизменно был один. Стоило мне сомкнуть веки, и в мареве мыслей возникала она. Только она. Словно древнее родовое проклятие, словно неизлечимый недуг, ставший неотъемлемой частью моего естества.

В конце концов, я устал бежать. Я просто принял этот сладкий яд, потому что иного выбора у меня не осталось.

Но существовало одно непреодолимое «но»… Я осознал это слишком поздно. К тому моменту я уже намертво врос в роль великого героя, в этот сияющий доспех «последней надежды человечества», а она — окончательно закрепилась в глазах толпы как символ абсолютного, первозданного зла.

Я не мог позволить себе быть с ней открыто. И дело было не только в священном долге. Я был жалким трусом и законченным эгоистом — я упивался своим положением. И, видит бог, я дорожил статусом врагов ещё и потому, что именно эта бесконечная война позволяла нам встречаться снова и снова. Я понимал: прояви я хоть каплю милосердия, и на неё обрушится ещё более яростная волна народного гнева. Её бы тут же обвинили в чёрном колдовстве, в одурманивании «святого Идо», а я в глазах толпы превратился бы в невинную жертву её коварных чар. Я не мог допустить, чтобы её травили ещё сильнее, делая мишенью для каждого фанатика…

Но теперь — к чёрту всё. Сейчас мне плевать на общественное мнение, на ядовитые шепотки за спиной и гнилую, лицемерную мораль этого мира. Я готов стать в их глазах монстром куда более страшным, чем любой выходец из бездны, лишь бы на моём фоне Анита казалась чистейшим ангелом. И если мир откажется принять её — я сам стану его погибелью. Потому что ни одна их никчёмная жизнь не стоит и единственного её волоска.

Осознание этого накрыло меня, как сокрушительная лавина, в тот роковой миг, когда она летела прямо в эпицентр моей магии, в самое её неистовое пекло. Она была готова расстаться с жизнью без тени сомнения, без капли страха… Тогда моё сердце рухнуло в ледяную пустоту от одной лишь парализующей мысли: «Я её теряю». Это был предел. Больше я подобного не допущу. Никогда.

Я слишком долго ждал возможности просто коснуться её. Годами жил этим изматывающим предвкушением, ловя жалкие крупицы её присутствия. Разве я смогу теперь, обретя её, просто разжать руки?

И всё же я трезво, до боли осознаю: мои чувства для неё — тайна за семью печатями, сокрытая под толщей лет и пепла. И они не могут быть ей понятны. Слишком долго мы стояли по разные стороны баррикад. Слишком много пролито крови, слишком глубоки океаны взаимной, взлелеянной годами ненависти. И вдруг — эта близость. Слишком резкая, пугающая, почти осязаемо опасная.

А тот поцелуй… Тогда, на трассе, я едва не лишился её навсегда. Если бы не та пуля, если бы я не успел закрыть её собой… Боже, я боюсь даже на мгновение допускать этот сценарий в свои мысли. Но мой порыв был слишком внезапным, слишком двусмысленным для неё. Этим касанием губ я лишь окончательно всё усложнил. Теперь она будет вдвойне настороже: закроется в своей неприступной цитадели, облачится в колючую броню сарказма и каждую секунду будет ждать от меня коварного удара в спину.

Впрочем, это уже не имеет значения. Я всё равно проложу путь к её сердцу, даже если для этого мне придётся выжечь дотла всё остальное.

Всё было бы несоизмеримо проще, встреться мы при иных обстоятельствах, в другом, менее жестоком мире. Если бы не эти проклятые роли, навязанные нам извне. Если бы между нами не высились горы из трупов, страха и последствий чужих, роковых решений.

Господи, если бы она только могла увидеть себя моими глазами… Хотя бы на краткий, ускользающий миг. Мои пальцы так и застыли в полумраке кладовки, всё ещё ощущая шелковистую, живую тяжесть её волос.

И тут меня словно прошило мощным электрическим разрядом. Прозрение нахлынуло внезапно, буквально выбивая почву из-под ног.

Она ведь может.

Она — демон, обладающий способностью заглянуть в самые потаённые уголки моих мыслей, в саму суть моей кровоточащей памяти. Просто взять — и увидеть всё моими глазами. Всю мою былую ярость, слепую, иссушающую ненависть, горькие ошибки и ту постыдную трусость, которую я звал «долгом»… И то, как из этого бесплодного пепелища проросло чувство, которое я больше не в силах обуздать.

Почему эта очевидная мысль не пришла мне в голову раньше?

Пусть узнает. Пусть даже не ответит взаимностью — мне не нужно вымученное признание здесь и сейчас. Мне просто жизненно необходимо, чтобы она знала. Я смертельно, до тошноты устал молчать. Устал нести это в себе, словно постыдный тайный грех. Устал натягивать поводья самоконтроля, делая вид, что между нами лишь ледяная пустота, в то время как внутри меня всё давно кричит от её невыносимой близости.

— Нит?.. — сорвалось с моих губ едва слышным, надтреснутым шёпотом.

Я наконец разомкнул пальцы, выпуская её волосы из добровольного плена. Ладони тяжёлым грузом легли ей на плечи — осторожно, почти невесомо, будто я боялся спугнуть не её саму, а хрупкое, зыбкое марево этого мгновения. Я отступил на полшага, насколько позволяла издевательская теснота нашей коморки.

Она ещё несколько