Разрушительная литература. Проклятые и одаренные - Олеся Александровна Карпачева-Серая

При всем солнечном, идиллическом настроении в романе, а в дневниках Вирджиния вспоминает их летние месяцы на море как самые счастливые в ее жизни, в тексте присутствует и темная, тревожная тень. Эта тень – предчувствие грядущих потерь, предвестник «десятилетия смертей», как назовет Вирджиния те годы после потери матери. Вслед за Джулией умирает Стелла в возрасте 28 лет, затем отец, и немногим позже – всеми любимый Тоби. Вирджиния нагнетает экзистенциальную тоску в мыслях миссис Рэмзи: «По большей части она [миссис Рэмзи], как ни странно, вынуждена это признать, находит эту штуку, именуемую жизнью, – страшной, коварной, то и дело готовой накинуться из-за угла. Есть вечные проблемы: страдания, смерть, бедняки. Вечно, даже здесь, умирает от рака какая-то женщина. А она вот сказала всем своим детям – идите по ней. Восьмерым она безжалостно это сказала <..> Она и думает часто: зачем им расти, все терять? А потом, размахивая мечом перед носом у жизни, она говорит: вздор. Будут они счастливы, будут». Так думала миссис Рэмзи, «вновь ощутив злую безысходность жизни»[172]. «Какой же Бог мог сотворить этот мир? – спросила она себя. Умом она всегда понимала, что ни разума нет, ни порядка, ни справедливости; но страдания, смерть, бедняки. Нет такого предательства, такой низости, на какие этот мир не способен, она убедилась»[173]. Мысли миссис Рэмзи, вопросы, которые задает себе Вирджиния: стоит ли эта жизнь того, чтобы ее прожить, и не проще ли сдаться, к чему весь этот нелепый труд и борьба, ведь победить невозможно и мы знаем, что будет в конце.

Но есть и еще одна темная тень в ее детстве: сводный старший брат Джордж Дакуорт и его непонятная власть над Вирджинией и Ванессой. «На фотографиях Джорджа с девочками Стивен он выглядит большим и даже громоздким, а они нервными, мрачными, отрешенными. И он всегда стоит так близко к ним. Или, может, это только кажется нам, что он стоит так близко, из-за того, что мы знаем»[174].

Во взрослом возрасте Вирджиния сделала заявление, в котором утверждала, что она, Стелла, Лора и Ванесса в детстве подвергались сексуализированному насилию со стороны Джорджа и, вероятно, Джеральда, второго сводного брата. Биографы Вулф по ряду причин не приходят к согласию по этому поводу, предполагая, что тут могло иметь место некоторое преувеличение. Например, Квентин Белл, племянник Вирджинии Вулф и ее первый биограф, включил в свой труд упоминание об инцесте, но оговорился, что не является специалистом в психологии. Позднее факт насилия получил более широкое признание благодаря исследованию Луизы Десальво «Вирджиния Вулф: влияние сексуального насилия в детстве на ее жизнь и работу» (Бостон, 1989). Кроме собственно воспоминаний и личного заявления Вирджинии принимаются во внимание и косвенные факты, которые можно истолковать как минимум двояко. Например, в юности и Ванесса, и Вирджиния получали не раз дорогие подарки от Джорджа, тогда как сами себе такие вещи позволить не могли. Джордж впервые вывел их в свет. Джордж также во многом влиял и вмешивался в семейные решения касаемо жизни сводных сестер, пока не женился. Но можно сказать, что ничего такого уж необычного в этом нет. Джордж был тщеславен, сестры красивы – их окружение добавляло блеска и ему самому.

В своих воспоминаниях Вирджиния описывает эпизоды насилия на грани реальности и видений, что характерно для психики человека, пережившего травму. Главным фактом во всей истории остается то обстоятельство, что сама Вирджиния считала произошедшее тяжелым и травмирующим опытом, и именно Джорджа она винила в ее психических проблемах и проблемах, связанных с сексуальным влечением.

Жизнеописания Вирджинии Вулф не обходятся без рассуждений о том, была ли Вирджиния душевно нездорова? Была ли она безумна? Между этими вопросами – расстояние, которое невозможно измерить, – речь про небольшие психические срывы или тьму безумия?

Травматический опыт считается современной психиатрией одним из ключевых факторов, способствующих развитию биполярного расстройства. Биографы Вулф склонны фиксировать эпизоды ее психических срывов, их фактическую картину, но не связывают причину ее ментальной нестабильности с пережитым в детстве насилием. Ванесса прожила совсем другую жизнь, несмотря на то, что она, со слов Вирджинии, тоже была жертвой насилия. И этот факт говорит о том, что дело всегда не в одном каком-то обстоятельстве, не в одной только травме, а в общем фронте давления на психику, в личной стрессоустойчивости, запасе прочности, сопротивляемости внешней среде, что является и генетической особенностью каждого конкретного человека. Точно так же, как свойственные Вирджинии «преувеличения», о которых говорят близкие и друзья писательницы, вероятно, были следствием ее гиперчувствительности – происходящее она чувствовала в разы интенсивнее, чем другие люди.

Сэр Лесли так и не смог оправиться от смерти жены. «На дальнем конце сидел ее муж, ссутулясь, и дулся. Из-за чего? Неизвестно. Не важно. Она не постигала, как вообще когда-то могла к нему испытывать привязанность, нежность»[175], – так Вирджиния описала отца глазами матери в романе «На маяк». И теперь раздражительность все больше преобладает в его поведении: капризный, злобный, гневливый, вечно недовольный старик, требующий внимания и поклонения. Он кричал на дочерей, жаловался на одиночество и болезни, все время был несчастлив. Стал скрягой. Будучи не бедным человеком (так, он оставил больше 15 тысяч фунтов детям после смерти), придирался к старшей дочери Стелле, которая после матери вела хозяйство и, по его мнению, слишком много тратила. Вирджиния вспоминала, как он говорил Ванессе: «Если я грущу, и ты должна грустить; если сержусь, тебе следует рыдать». Смерть жены, разумеется, изменила характер сэра Лесли не в лучшую сторону, но властность, резкость, раздражительность, нетерпимость были частью маскулинности того времени, реноме «настоящего мужчины», главы семьи. Мужской авторитет викторианской эпохи зиждился на ожидании служения, восхищении, необходимости ощущать свою значимость для общества и мира. Но мужчина был и заложником такого положения дел, так же как женщина – заложницей служения семье, мужу и детям. Джулия Стивен, как и миссис Рэмзи, была сводней: подстраивала браки и радовалась, когда ей удавалось кого-то с кем свести. Семь детей и муж – именитый историк и писатель. Что же от жизни оставалось для самой миссис Стивен? «Когда мы с Ванессой стояли перед отцом, а он метал в нас громы и молнии, и мы, дрожа от страха, понимали, как он смешон, – это значило одно: мы смотрели на него глазами людей, которые видят что-то иное на горизонте. Видят то, о чем сегодня знает