Палестина 1936: «Великое восстание» и корни ближневосточного конфликта - Орен Кесслер

Вейцман ораторствовал свыше двух часов. В заключение он обратился к духовному прошлому и имперскому настоящему Великобритании:

Я считаю, что вы стали великой страной, потому что ваша работа и ваша политика вдохновлялись той Книгой, которую мы создали в Палестине… От вас — тех, кто нес идеалы справедливости, честности и добросовестного правления в отдаленные уголки земного шара, тех, кто возложил на себя бремя белого человека, я требую — и считаю, что имею право требовать со всем уважением и смирением, — чтобы в это мрачное время вы справедливо поступили с моим народом17.

Это был классический Вейцман, и пораженный Макдональд похвалил оратора за то, что в его вступительном слове так непринужденно переплелись разум и эмоции. Он даже не заметил, как пролетело время. «Я не знаю, чем закончатся наши дискуссии в ближайшие три недели», — сказал министр, но при этом выразил уверенность, что эти обсуждения будут отмечены той же откровенностью и искренностью, которую они всегда демонстрировали друг другу18.

На следующий день Макдональд встретился с арабами. Присутствовала почти вся делегация: восемь палестинцев, а также представители пяти арабских государств — Египта, Ирака, Саудовской Аравии, Трансиордании и Йемена, включая трех действующих или бывших премьер-министров и несколько принцев. Большинство надело алые тарбуши, но йеменцы явились в тюрбанах, а саудовцы — в белых головных платках с черными икалями[41]19. С непокрытой головой сидел только Антониус, готовый к роли связующего звена между арабами и Британией.

Такое именитое сообщество отражало согласие Уайтхолла рассматривать палестинский вопрос как проблему всего арабского мира, точно так же, как и проблему для всех евреев.

Со вступительным заявлением вышел Джамаль Хусейни, доверенное лицо муфтия на посту главы делегации. «Арабы считают, что это дело относится к числу тех, где справедливость очевидна. Оно основано на естественном праве народа без помех владеть собственной страной». Это дело «не имеет ничего общего с антисемитизмом. Оно не продиктовано враждебностью к британскому или какому-либо иному народу. Это ситуация, когда население, по своей природе мирное и гостеприимное, пытается сохранить целостность своей страны и помешать насильственному превращению земли, к которой оно глубоко привязано, в национальный очаг для другого народа».

Он утверждал, что в переписке Макмагона — Хусейна Палестину обещали арабам и они никогда не признавали последующие нарушения этого обещания: декларацию Бальфура и мандат. Он еще раз перечислил основные требования: отказ от еврейского национального очага, прекращение любой еврейской иммиграции и продажи земли и, наконец, прекращение мандатного управления и его замена независимым арабским государством.

На этом Джамаль завершил вступительное слово. Макдональд поблагодарил его за «очень краткое и четкое заявление». Если не последует возражений, он передаст его содержание еврейской стороне.

«На самом деле, — ответил Джамаль, — мы хотели бы, насколько возможно, игнорировать существование другой конференции».

Здесь вмешался заметно смущенный Антониус: «Думаю, наш руководитель имел в виду, что мы не видим необходимости обсуждать наше заявление с еврейской делегацией, поскольку считаем, что оно сделано вам и никому другому»20.

Трудно представить более разительный контраст между дипломатическим мастерством двух сторон, нежели их вступительные речи. Алами разозлился: арабы, оказавшись в самой благоприятной для себя ситуации за последние десятилетия, выставляли напоказ внутренние разногласия и придирались к мелочам. Споры по поводу состава делегации продолжались даже после начала конференции, причем муфтий отверг всех представителей из оппозиционного лагеря Нашашиби21. Для национального движения, стремящегося доказать, что оно созрело для независимости, такое поведение выглядело не лучшим образом.

В своем еженедельном письме двум незамужним сестрам Чемберлен сообщал, что первый залп арабов «настолько бескомпромиссен и демонстрирует такой экстремистский дух, что я сомневаюсь в возможности достижения какого-либо соглашения. В таком случае нам просто придется навязать те методы урегулирования, которые мы выработали сами»22.

И все же переговоры продолжались. На одном из заседаний премьер-министр Ирака Нури ас-Саид выразил глубокое сожаление по поводу того, что конференция собралась в тот момент, «когда мировое еврейство переживает такое беспрецедентное несчастье. Особенно прискорбно, что в такое время арабы вынуждены сопротивляться свободному въезду евреев в Палестину».

Он заявил, что ислам всегда гарантировал положение евреев и предоставлял им убежище в те времена, когда христианство их изгоняло. Так было и в его собственной стране, бывшей британской подмандатной территории, которая шестью годами ранее заключила с короной договор о независимости. Злодеяния Европы не должны стать предлогом для отказа в такой же справедливости по отношению к Палестине. «Нельзя допустить, чтобы конференция не оправдала те ожидания, которые породила».

К радости Антониуса, Макдональд согласился создать британско-арабский подкомитет для изучения переписки Макмагона — Хусейна, столь важной для арабского дела23.

Через неделю после начала встречи Макдональд обрушил бомбу на сионистов. Это был не конкретный проект, а просто «предложение»: успокоить страхи арабов, ограничив иммиграцию, чтобы евреи не превышали определенную долю в населении. Через десять лет иммиграция без согласия арабов будет запрещена. Продажа земли также ограничивается. В итоге может возникнуть независимое государство, не арабское и не еврейское, с соглашением о паритете между сторонами.

Евреи были ошарашены. Вейцман сказал, что это немыслимо24.

К огорчению Макдональда, это предложение не впечатлило и арабов. Джамаль Хусейни заявил, что до появления британцев арабы и евреи веками мирно уживались в Палестине и после обретения арабами независимости их положение будет гораздо лучше, чем в Европе. Неужели он ожидал, что большинство населения страны обрадуется унижению от того, что его поставят на одну ступень с чужаками? Об этом не может быть и речи25.

Чемберлен писал сестрам: «Я не вижу никакого просвета. Евреи, насколько я могу судить, ведут себя великолепно [и] наиболее разумно и трогательно терпеливо перед лицом жестокой реальности. Арабы же, напротив, непримиримы, несправедливы, предвзяты и ненадежны».

Однако самого премьер-министра эта «жестокая реальность», похоже, не смущала. В том же письме он сообщал: «У меня сейчас легче на сердце, чем в течение долгих предыдущих дней. Вся информация, которую я получаю, кажется, указывает в направлении мира». У фашистских держав «имелись веские причины обратиться за рассмотрением их претензий, и если бы они по-хорошему попросили после моего появления на сцене, то, возможно, уже получили бы определенное удовлетворение». Вместе с женой Анной он обедал в немецком посольстве «в атмосфере большой сердечности», а «вся Италия радовалась» его недавней поездке в Рим, где правил Муссолини. Он «очень надеялся на Испанию», где избранное левое правительство находилось на грани капитуляции. Он предполагал «договориться об этой капитуляции, так