У брата бывшего. В постели. Навсегда - Ираида Серова

чувствовала на своих губах вкус недавнего поцелуя Вани — дикого, отчаянного, пахнущего кровью. Но теперь к этому примешивался другой вкус — металлический привкус страха перед человеком, который когда-то называл её дочерью.

Двери кабинета с грохотом распахнулись. В помещение, опираясь на трость с набалдашником в виде головы волка, вошел старик Петров. Его лицо, исчерченное глубокими морщинами, напоминало маску из пергамента, а в холодных глазах не было ни капли родительского тепла — только голый, неприкрытый расчет.

— Соня, девочка моя, ты совсем осунулась в этом волчьем логове, — голос Петрова звучал приторно-сладко, вызывая у Сони приступ тошноты.

— Перестань, отец, — Соня резко обернулась, её голос звенел от сдерживаемой ярости. — Восемь лет. Тебя не было восемь лет, пока Виктор превращал мою жизнь в ад. Ты продал меня ему, как племенную кобылу, а теперь врываешься сюда с оружием в руках? Где ты был, когда Ленинград умирал в руках Александра?

Петров на мгновение замер, его лицо исказилось в фальшивой гримасе скорби, но он быстро взял себя в руки.

— Семья — это жертвы, Соня. Ты слишком молода, чтобы понять логику власти. Я здесь, чтобы спасти остатки нашего наследия. Ваня Лебедев — ходячий труп. Он выжат досуха. Передай мне ребенка, и я гарантирую, что ты выйдешь из этой бойни живой.

— Она никуда не пойдет. И ты не получишь даже волоска с головы моего сына, — раздался низкий, вибрирующий от ярости голос.

Ваня стоял в дверях, тяжело привалившись к косяку. На нём была только черная шелковая рубашка, расстегнутая почти до пояса, обнажающая пропитанные свежей кровью бинты. Несмотря на смертельную бледность, от него исходила такая аура первобытной угрозы, что телохранители Петрова невольно отступили на шаг, хватаясь за кобуры. Ваня держал в руке «Стечкин», и его палец лежал на спусковом крючке так уверенно, будто оружие было продолжением его собственной плоти.

— Ваня, ты должен лежать! — Соня бросилась к нему, пытаясь подставить плечо под его тяжелую руку, но он мягко, но властно отодвинул её за свою спину. Этот жест был красноречивее любых слов: «Пока я дышу, ты в безопасности».

— Петров... — Ваня сплюнул кровь на дорогой ковер и посмотрел на старика взглядом хищника, который уже выбрал место для смертельного укуса. — Я думал, ты умнее. Ты пришел в мой дом, пока я ранен, надеясь забрать то, что принадлежит мне по праву крови?

— Ты слаб, Лебедев! — Петров сорвал с себя маску добродетели, его лицо стало狰狞 (чудовищным). — Ты — всего лишь мутант, чья кровь скоро иссякнет! Александр уже предложил мне союз. Если ты не отдашь мальчика, я сотру это поместье с лица земли вместе с тобой!

Бам!

Выстрел прогремел без предупреждения. Пуля со свистом прошла в миллиметре от уха Петрова, разнеся в пыль бесценную фарфоровую вазу эпохи Мин за его спиной. Осколки осыпали старика, заставив его в ужасе присесть.

— Вон, — Ваня произнес это слово так тихо, что у присутствующих мороз прошел по коже. Он начал медленно поднимать ствол пистолета, пока мушка не замерла точно между глаз Петрова. — Даю тебе три секунды, чтобы ты и твои псы исчезли с моей территории. Из уважения к тому факту, что ты когда-то участвовал в создании Сони, я не убью тебя прямо здесь. Но если через три секунды твоя тень всё еще будет падать на мой порог — я скормлю твое дряхлое тело рыбам в Москве-реке. Раз.

Петров, дрожа от ярости и унижения, попятился к выходу под прикрытием своих людей.

— Ты пожалеешь об этом, Лебедев! Московия не прощает слабости!

— Два.

Двери захлопнулись с оглушительным звуком. Как только угроза миновала, Ваня покачнулся. Пистолет выпал из его ослабевших пальцев, глухо ударившись о ковер. Соня едва успела подхватить его, прежде чем он рухнул на колени.

— Ваня! О Боже, ты весь горишь... — она прижала его голову к своей груди, чувствуя, как его горячий пот пропитывает её платье.

Ваня тяжело дышал, его пальцы, привыкшие убивать, теперь слабо и нежно гладили её лицо, стирая слезы.

— Не плачь... Маленькая... — прохрипел он, пытаясь улыбнуться своими окровавленными губами. — Я обещал... что все предатели заплатят. Я выжгу их всех... ради тебя.

В ту ночь Соня поняла: её отец окончательно перестал существовать для неё. Остался только этот израненный зверь, который был готов сжечь весь мир, лишь бы она могла спать спокойно.

Глава 85: Падение под луной и затишье перед финальным штормом

Глубокая полночь в Москве. Небо после недавнего неистового ливня приобрело пугающий, сюрреалистичный оттенок глубокого пурпура, словно оно само было пропитано кровью и невыплаканными слезами. На частной террасе поместья Лебедевых ветер, пропитанный колючим холодом, бесцеремонно играл с мягкими прядями каштановых волос Сони, заставляя её кутаться в тяжелое мужское пальто.

Соня стояла у самых перил, вглядываясь в бесконечную черноту леса, окружавшего поместье. Её пальцы, всё еще дрожащие от недавнего столкновения с отцом, судорожно сжимали холодный камень балюстрады. Предательство Петрова оставило в её душе зияющую рану, выжженную пустоту, которую не могли заполнить никакие слова.

— Снова пытаешься сбежать в свои мысли? — раздался за спиной низкий, вибрирующий голос, от которого по её коже мгновенно разбежались мурашки.

Ваня вышел из тени дверного проема. Он сменил окровавленную рубашку на простую черную футболку, которая обтягивала его мощный торс, словно вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб натренированных мышц и белизну свежих повязок на плечах. В лунном свете он выглядел не как раненый зверь, а как древнее божество войны, решившее сойти на землю ради одной-единственной женщины.

Он подошел вплотную, и Соня почувствовала его жар — не лихорадочный, а тот самый первобытный огонь, который согревал её в самые темные ночи. Ваня не стал ничего спрашивать. Он просто обхватил её сзади, заключая в кольцо своих сильных рук. Его подбородок привычно и властно опустился на её плечо, а горячее дыхание обожгло нежную кожу шеи.

— Ты не должен был выходить. Доктор сказал, что тебе нужен абсолютный покой, — прошептала Соня, хотя сама уже непроизвольно откинула голову назад, подставляясь под его ласки.

— Покой — это привилегия мертвецов, Соня, — Ваня развернул её в своих объятиях, заставляя смотреть прямо в его горящие янтарные глаза. — А я сейчас чувствую себя чертовски живым. Особенно когда вижу, как ты дрожишь в моих руках.

Его рука, грубая и мозолистая,