Собрание сочинений. Том 1. Трактаты и наброски - Яков Семенович Друскин

〈 Нач. 1960-х 〉

29

«Вера не узка, а широка…»

Вера не узка, а широка. Вера требует: всё или ничего. Поэтому постоянное беспокойство: всегда плачьте. Поэтому постоянный покой: всегда радуйтесь. Вера видит во всём всё. Неверующий объедет Крым, Кавказ, Швейцарию и не увидит того, что увидит верующий из окна своей комнаты в чахлом деревце. В чахлом деревце – земля и небо, весь мир. Для неверующего всё мертво – «небо – пустая дыра». Для верующего камень под ногами – живой и одухотворенный. Неверующий живет одной страстью, одной прихотью. Она требует многого, но внешнего, поэтому неверующий активен: он кидается то туда, то сюда, как Сизиф, тащит камни на гору, а они всё время катятся вниз, и ему кажется, что в этом таскании камней – разнообразие и жизнь. Его прихоть никогда не удовлетворена, ее никогда не насытить, как бездонную бездну, но требует она всегда одного и того же – утомительного таскания всегда тех же самых камней на гору – и всегда не удовлетворена. Верующий тоже живет одной страстью, она требует тоже одного, но это одно – всё: всё или ничего. Открыть глаза – вот что требует вера, и это очень трудно и очень легко. Очень легко, потому что завеса перед моими глазами – это я сам, это моя ненасытная прихоть, которая представляется как множество неисполнимых желаний, а на деле одно – самолюбие, своеволие – я сам. Это очень трудно, это так трудно, что невозможно: могу ли я сам устранить себя самого, ведь не другой, а я сам должен устранить себя самого. Но только за невозможное и стоит браться. Вера требует осуществить именно то, и только то, что невозможно осуществить, и осуществляет невозможное. «Невозможное для человеков возможно для Бога». Не Бог осуществляет, а я сам осуществляю и осуществляю невозможное, если только поверю в Бога. «Если кто…. не усумнится в сердце своем, но верит, что сбудется по словам его, – будет ему, что ни скажет» (Мк. 11:23). Но это «что ни скажет» – что, а не ничто, не возможное, а только невозможное. Тогда откроются глаза и в любом камне, в любом чахлом деревце я вижу землю и небо, весь мир, и любая трудность и любое горе – не трудность и не горе, а благо – бесконечное разнообразие и бесконечная духовная жизнь. Я хочу сказать, что в любой своей трудности и в любом своем горе я вижу уже не только свою трудность и свое горе, и даже уже не вижу ни трудности, ни горя, а только радость, и я уже почти вижу и говорю: «Смерть, где твое жало, ад, где твоя добыча/победа?» (Осия 13:14). Мое бремя уже не мое, а Его, Его бремя стало моим, и Его иго стало моим, и Его бремя легко и иго – благо.

В мир должен прийти соблазн, но горе тому человеку, через которого он придет. Это сказано 2000 лет тому назад, но ясно стало только сейчас. Соблазн пришел в мир во времена Ренессанса. Но люди противились ему: Эль Греко, Палестрина, Орландо Лассо, Рембрандт, Шютц, Бах. Но в XIX веке покорились ему. В конце же XIX века испугались: до чего мы дошли. Мы уже почти можем построить Царство Небесное на земле, но ведь мы стали просто думающими животными. Полторы тысячи лет тому назад Арий был осужден, победил Афанасий, а сейчас христианское общество приняло догмат еретика Ария. Арий говорил: человек не Бог, Христос – человек, следовательно, Христос не Бог. Афанасий сказал: человек не Бог, Христос – человек, следовательно, Христос – Бог. Первое – рационализм, пошлость – в человеке есть духовное начало – подобосущие. Второе – вера, тайна – человек – образ и подобие Божие – единосущие. Когда я говорю: Арий, или Пелагий, или Несторий, я имею в виду не именно их, может, они были и искренно верующими, может, только их уста, как сказал Якоби, говорили не то, что думало их сердце. «Арий» или «арианство» – только символ того духа, который победил в XIX веке, и если бы он утвердился, низвел бы человека – образ и подобие Божие – до думающего животного – кибернетического человека. Основная мысль арианства, может быть и не сказанная Арием, это – бесконечность и вечность мира и могущество человеческого разума. Но в конце XIX века рухнула вавилонская башня, которую гордецы стали строить с ХIV века, рухнула, когда гордецам показалось, что они уже достроили ее, что всё понятно и ясно и на земле можно строить Царство Небесное. Или мир, или Бог. Князь мира сего – дьявол. Утвердив мир, отвергли Бога. А сейчас даже физика вернулась к Библии. Минковский, Эйнштейн, Леметр: конечность мира, то есть начало и конец и во времени, и в пространстве. Если же время только 4-я координата четырехмерного мира и это не только научная фикция, а реально, как утверждал Минковский, то мир и в пространстве, и во времени существует только во вневременном Сейчас Бога. Мы же ползем по 4-й координате и думаем, что что-то происходит, когда уже всё свершилось: и начало и конец мира в вечном, то есть вневременном, сейчас. И здесь снова возникает, хотя уже в совершенно другом плане, религиозном, Kant – Friеs Рroblеm. Если уже всё свершилось и есть только вечное Сейчас Бога, то и я уже разделился. Я здесь, и здесь мне тяжело, здесь боль, и я там, и там, может, уже и хорошо. Ведь я и вижу не то, что вижу, а то, что думаю, что вижу, мысль вмешивается в чистое владение и искажает его. Тогда и себя я вижу не таким, каким вижу, и не таким, какой я есть, но таким, каким думаю, что вижу, и думаю, что есть. Но что мне от этого? Может, и всё хорошо, может, и мне хорошо, но я вижу себя, которому не хорошо. Может, и нет меня – того, кого я вижу, каким вижу, но я вижу себя, которого нет, и не хорошо мне, которого нет, и не лучше оттого, что хорошо мне, который есть. Это названо: боль и последнее разделение. Последнее разделение – продолжение Kant – Friеs Ргоblеm из области гносеологической в онтологическую и религиозную. Я здесь только ставлю вопросы. Они могли возникнуть только тогда, когда соблазн, вошедший в мир с грехопадением Адама, почти победил, а ключ к их разрешению был дан 2000 лет тому назад в Благой Вести.

〈1962〉