Эмерджентность: Связанная жизнь муравьев, мозга, городов и компьютерных программ - Стивен Джонсон

муравьиных колоний — пожалуй, самый убедительный в животном мире аргумент в пользу силы коллектива, а в «локальном знании» можно увидеть еще одну форму низовой борьбы. Правые либертарианцы любят обрушиваться на централизованную власть государства, но, по крайней мере, большинство политиков в современном мире избираются демократическим путем, в отличие от руководителей большинства транснациональных корпораций. Государственный сектор не монополизировал иерархические системы, управляемые «сверху вниз», и нет никаких причин, по которым прогрессисты не могли бы тоже взять на вооружение децентрализованные стратегии, даже если те же самые стратегии исследуются правыми аналитическими центрами и доткомами. На самом деле потребности большинства прогрессивных движений как нельзя лучше соответствуют адаптивным самоорганизующимся системам: и те и другие чутко прислушиваются к коллективной мудрости, естественным образом враждебны к чрезмерной концентрации власти и открыты для перемен. Для любого движения, стремящегося к подлинно глобальному масштабу, что делает практически невозможным упование на централизованную власть, адаптивная самоорганизация вполне может оказаться единственным доступным путем.

Нигде прогрессивные возможности эмерджентности не проявляются столь очевидно, как в протестных движениях против ВТО, которые явно смоделировали себя по образцу распределенных, ячеистых структур самоорганизующихся систем. Сиэтлские протесты 1999 года характеризовались необычайной формой распределенной организации: более мелкие группы единомышленников, представлявшие конкретные направления борьбы — противников Nike, анархистов, радикальных экологов, профсоюзы, — большую часть времени действовали независимо, собираясь лишь изредка на заседания «совета представителей», где каждая группа выбирала одного делегата для защиты своих интересов. Как писала Наоми Кляйн в журнале The Nation: «На некоторых митингах активисты носят с собой настоящие тканевые паутины, символизирующие их движение. Когда приходит время собрания, они расстилают паутину на земле, выкрикивают: „Все спицы на паутину!“ — и эта структура превращается в уличный зал заседаний». Некоторым прогрессистам старой закалки, воспитанным в более иерархических традициях былых рабочих движений, эти разношерстные группы единомышленников казались безнадежно разрозненными и нецеленаправленными, лишенными какого-либо общего языка или объединяющей идеологии. Пожалуй, невозможно вспомнить другое политическое движение, которое привлекло бы столько же общественного внимания, но при этом не выдвинуло бы подлинного лидера — калибра Джесси Джексона или Сесара Чавеса, — хотя бы ради телекамер. Кадры, которые ассоциируются у нас с антиглобалистскими протестами, — это никогда не восторженная толпа, в едином порыве вскидывающая кулаки солидарности перед страстным оратором на трибуне. Такова иконография прежней модели протеста. То, что мы видим снова и снова в репортажах о новой волне, — это кадры с разрозненными группами: сатирические куклы-марионетки, одетые в черное анархисты, сидячие забастовки и перформансы, — но никаких лидеров. Прогрессистам старой школы протестующие в Сиэтле казались безголовыми, неуправляемыми, роем локальных движений без какого-либо организующего начала — и в определенной степени они правы в своей оценке. Чего они не замечают, так это того, что рой может обладать силой и разумом, и если вы пытаетесь бороться с такой распределенной сетью, как глобальный капитализм, вам лучше и самим стать распределенной сетью.

Разумеется, это не повод впадать в чистую анархию. У муравьиных колоний нет лидеров в привычном понимании, но они в огромной степени полагаются на правила: как считывать узоры на феромоновом следе, когда переходить от поиска пищи к строительству гнезда, как реагировать на других муравьев и так далее. У муравьиной колонии без локальных правил нет шансов создать порядок более высокого уровня, нет шансов сформировать коллективный разум. Антиглобалистские движения только начинают нащупывать верные правила взаимодействия между различными ячейками. Советы представителей в Сиэтле были многообещающим началом, но умение объединяться в кластеры требует времени. Кляйн пишет: «То, что возникло на улицах Сиэтла и Вашингтона, было моделью активизма, отражающей органические, взаимосвязанные пути Интернета». Но, как мы уже неоднократно видели на предыдущих страницах, даже сам Веб — крупнейшая и самая передовая созданная человеком самоорганизующаяся система на планете — только сейчас обретает способность к подлинному коллективному разуму. По любым меркам способность Веба «читать мысли» находится в лучшем случае в зачаточном состоянии, поскольку мы все еще настраиваем правила системы, все еще возимся с тем, как адаптивные и интеллектуальные кластеры могут процветать в онлайне. И если коллективный разум Веба все еще находится во младенчестве, подумайте, какой огромный простор для роста должен быть у новых протестных движений. Но пока что инстинкты их не подводили. За битьем витрин и концертами Rage Against the Machine активисты, выступающие против ВТО, делают нечто глубокое, пусть даже их движение находится на самом раннем этапе. Они мыслят как рой.

7.

Посмотрим, что получится.

Много лет математики ломают голову над классической головоломкой, известной как «задача коммивояжера». Представьте, что вы — коммивояжер, которому во время деловой поездки нужно посетить пятнадцать городов, полуслучайным образом разбросанных по карте. Каков кратчайший маршрут, позволяющий побывать в каждом городе ровно по одному разу? Вопрос кажется достаточно простым, но найти на него ответ невероятно трудно. Даже при относительно скромном количестве городов — пятнадцать — для нашего коммивояжера существуют миллиарды возможных маршрутов. По ряду сложных причин задачу коммивояжера практически невозможно решить окончательно, и поэтому исторически математики — и, надо полагать, сами коммивояжеры — довольствовались вторым по качеству вариантом: маршрутами, которые были достаточно короткими, но не обязательно самыми короткими из всех возможных.

Это может показаться сугубо умозрительной проблемой, учитывая, что в реальном мире профессия коммивояжера уходит в прошлое, однако ключевые элементы этой задачи лежат в самом эпицентре коммуникационной революции. Представьте этих коммивояжеров в виде битов данных, а города — в виде веб-серверов и маршрутизаторов, разбросанных по всему земному шару. Возможность вычислять кратчайшие пути в такой сети стала бы манной небесной для огромной распределенной системы вроде Интернета, где на любом заданном маршруте могут быть тысячи «городов», а не всего пятнадцать. Возможно, интернет-магазины вроде Amazon.com окончательно изжили коммивояжеров из плоти и крови, но задача коммивояжера стала для цифрового мира еще более важной.

В конце 1999 года Марко Дориго из Брюссельского свободного университета объявил, что ему и его коллегам удалось найти способ получения «близких к оптимальным» решений задачи коммивояжера, который оказался заметно более быстрым, чем любой традиционный подход. Секрет Дориго: пусть работу сделают муравьи.

Конечно, не настоящие муравьи. Как мы видели в начале этой книги, муравьиные колонии обладают поразительной способностью вычислять кратчайший путь к различным источникам пищи, используя свой простой язык феромоновых следов. Идея Дориго заключалась в том, чтобы решить задачу коммивояжера так, как это сделала бы колония муравьев: отправить армию виртуальных коммивояжеров исследовать все возможные маршруты на карте. Когда коммивояжер успешно завершает путешествие по всем пятнадцати