Эмерджентность: Связанная жизнь муравьев, мозга, городов и компьютерных программ - Стивен Джонсон

все в одной лодке, вы, скорее всего, погибнете, если не будете способствовать продуктивной координации. Для генов этой лодкой обычно является клетка или многоклеточный организм, либо же, как мы вскоре увидим, более свободная группа вроде семьи; для мемов лодкой часто служит более крупная социальная группа — деревня, вождество, государство, религиозная конфессия, „Бойскауты Америки“ и так далее. Таким образом, генетическая эволюция стремится создавать гармонично интегрированные организмы, а культурная эволюция — гармонично интегрированные группы организмов». Райт, 257.

Иными словами: различие между тем, что колония зависит от матки, и тем, что она ею действительно управляется, оказалось размыто некоторыми комментаторами, использующими сообщества насекомых как модель для размышлений о социальной организации людей. «Если не считать человеческих сообществ, война существует только среди общественных насекомых, которые опередили городского жителя в создании сложного сообщества с высокой специализацией составляющих его частей.

«Насколько позволяют судить внешние наблюдения, в этих сообществах насекомых, конечно, нет ни религии, ни ритуальных жертвоприношений. Однако все остальные институты, сопровождавшие зарождение городов, налицо: строгое разделение труда, создание специализированной военной касты, технологии коллективного уничтожения, сопровождающиеся увечьями и убийствами, институт рабства и даже, у некоторых видов, одомашнивание растений и животных. Но важнее всего то, что сообщества насекомых, демонстрирующие эти черты, обладают институтом, который я считаю ключевым во всем этом процессе развития, — институтом царской власти. Царская власть — или, вернее, ее женский эквивалент, власть матки, — стала высшим биологическим фактором в этих обществах насекомых; так что то, что в ранних городах было лишь магическим верованием (будто жизнь всей общины зависит от жизни монарха), в инсектополисе является реальным положением дел. От здоровья, безопасности и репродуктивной способности матки действительно зависит дальнейшее существование улья. Здесь и только здесь мы находим такую организованную коллективную агрессию со стороны специализированной военной силы, какая впервые возникла в древних городах». Мамфорд, 1961, 46.

Это составляет одну: Информация об истории Манчестера из работы Маркуса, 5–6.

«Из этого грязного»: Цит. по Маркусу, 15. «Рассматривая эту новую городскую территорию в ее самых грубых физических проявлениях, без привязки к ее социальной инфраструктуре или культуре, становится очевидно, что никогда прежде в задокументированной истории столь огромные массы людей не жили в столь варварски деградировавшей среде, уродливой по форме и убогой по содержанию. Галерные рабы Востока, несчастные узники серебряных рудников в Афинах, угнетенный пролетариат в римских инсулах — эти классы, без сомнения, знали сопоставимую грязь; но никогда прежде человеческое увядание не воспринималось столь повсеместно как нормальное явление: нормальное и неизбежное». Мамфорд, 1961, 474.

Его три года: «...сложно представить, как Энгельс мог бы столь исключительно глубоко и надолго посвятить себя этому делу, если бы в его прошлом не было многого, на что он мог по-прежнему опираться. С одной стороны, он был молодым человеком, твердо намеренным сжечь за собой мосты. С другой стороны, где-то в глубине души он знал, что эти мосты построены из огнеупорного материала. Можно выразиться иначе. Не слишком умаляет экзистенциальную реальность его решения утверждение, что он прыгал в пропасть с парашютом. Или, возможно, умаляет; возможно, в этом и кроется одно из различий между природой экзистенциального и исторического выбора в их классическом выражении, между постгегельянцем Кьеркегором и постгегельянцами Марксом и Энгельсом». Маркус, 128.

«И все же... я не могу»: «...к местам своих занятий в центре города кратчайшими путями, пролегающими прямо через рабочие кварталы, даже не замечая, как близко они соприкасаются с самой убогой нищетой, находящейся по обе стороны дороги в непосредственном соседстве с ними. Происходит это потому, что главные улицы, расходящиеся от Биржи во всех направлениях из города, почти непрерывно застроены по обеим сторонам магазинами, владельцами которых являются представители среднего класса и мелкой буржуазии». Энгельс, 86.

«Это действительно»: «Их дома лежат за пределами рабочего пояса, между этим поясом и более выгодно расположенными пригородными усадьбами крупной буржуазии. А их лавки и мелкие предприятия расположены вдоль главных транспортных артерий, выполняя роль своего рода изоляторов для городской коммуникационной системы. Таким образом, их пространственное положение на обоих критических стыках оказывается промежуточным. И это промежуточное положение является не просто структурным, но и функциональным. Они выступают в качестве буферов между антагонистическими крайностями». Маркус, 172–173.

«Метод»: Цит. по: Бак-Морсс, 269.

Нет никакой нужды: «...барон Осман в ходе прокладки бульвара Сен-Мишель, этой унылой, шумной транспортной артерии, прорубил насквозь самое сердце старого Латинского квартала, который со времен Средневековья оставался почти автономной единицей. И он прибег к самому простому из всех способов улучшить одну из его частей: он стер ее с лица земли. Он не просто расчистил территорию вокруг Школ, но и попутно урезал часть Люксембургского сада, принеся в жертву прямым линиям, широким проспектам и беспрепятственному движению транспорта уникальный исторический облик квартала со всеми его сложными человеческими потребностями и целями, которым он служил. Эти барочные штампы власти, едва ли заботившиеся даже о приличии маскировки, дожили до самого двадцатого века: свидетельством тому прокладка продолжения Седьмой авеню через единственный исторический квартал Нью-Йорка, обладавший целостностью и своеобразием, или аналогичное, еще более грандиозное разрушение, вызванное неудачным проектом бульвара Бенджамина Франклина в Филадельфии — жестокая рана, от которой город не может оправиться уже более тридцати лет». Мамфорд, 1961, 388.

Закономерность такова: Ходжес, 428–429.

Как часть: «Аргументация строилась на том, что ключ должен быть абсолютно бессистемным и равномерно распределенным по возможным цифрам, поскольку в противном случае у дешифровщика появились бы основания предпочесть ту или иную догадку. И в самом деле, обнаружение закономерности в том, что кажется лишенным всякой системы, составляло суть работы как криптоаналитика, так и ученого». Там же, 154.

В то самое утро: Там же, 466.

Шеннон и Тьюринг: Там же, 251.

Но Шеннон пошел дальше: «Шеннон всегда был очарован идеей того, что машина должна быть способна имитировать мозг; он изучал как неврологию, так и математику с логикой, и рассматривал свою работу над дифференциальным анализатором как первый шаг к мыслящей машине. Они обнаружили, что их взгляды совпадают: в мозге нет ничего священного, и если машина способна справляться со своими задачами не хуже мозга, значит, она мыслит — хотя ни один из них не предложил какого-то конкретного способа достижения этой цели. Это была закулисная Касабланка, планировавшая наступление не на Европу, а на внутреннее пространство». Там же.

Испичканная уравнениями: «Мы начинаем понимать, что такие важные элементы, как нейроны — эти атомы нервного комплекса нашего тела, — работают примерно в тех же условиях, что и вакуумные лампы; относительно небольшая энергия подается к ним