Королев. Мой отец. Книга 1 - Наталия Сергеевна Королёва

он рассказал и о своей первой встрече с отцом незадолго до полета «Коктебеля» в большой палатке-ангаре, где хранились планеры: «Что это у вас? Плоскогубцы? Киньте их мне в голову! Мне они нужны! — Так я познакомился с Сергеем Павловичем Царевым, человеком железной воли и неиссякаемого юмора». Книга вышла в 1962 г., когда фамилия отца была еще засекречена и поэтому O. К. Антоновым изменена.

Отзывы о полете планера «Коктебель» были опубликованы в журналах «Авиация и химия», а также «Наука и техника» № 51 за 1929 г. В последнем, в частности, отмечалось: «Говоря об интересных полетах, нельзя не упомянуть об эффектном полете т. Королева на планере „Коктебель“ в течение 4 часов 19 мин. Этот полет сопровождался красивыми виражами». Отец бережно хранил журнальную вырезку с этими словами.

Высокую оценку планера «Коктебель» дали также журналы «Самолет» и «Вестник воздушного флота» (1929). В перечне научных трудов и проектно-конструкторских работ, составленном отцом в 1958 г. в связи с выдвижением его кандидатуры в действительные члены Академии наук СССР, в разделе «Конструкции» он отметил: «Рекордный двухместный планер СК-5 „Коктебель“. Конструкция, разработанная и построенная в 1929 году (совместно с С. Н. Люшиным). На этом планере летчиком К. К. Арцеуловым был установлен всесоюзный рекорд дальности парящего полета в 1929 году». К. К. Арцеулов совершил полет на «Коктебеле» в направлении Узун-Сырт — Старый Крым, недоступном до этого ни для одного планера. И хотя пилот смог пролететь по маршруту лишь 13 км, но, по его мнению, преодолел наиболее трудную часть пути.

На VI Всесоюзных состязаниях были установлены и рекорды высоты: А. Б. Юмашев на «Скифе» и Д. А. Кошиц на «Грифе» поднимались более чем на 1,5 км.

Перед окончанием состязаний отец решил по дороге в Москву заехать в Одессу. Он вдруг почувствовал непреодолимое желание побывать в городе своей юности, в городе мечтаний, надежд, первой любви. За два дня до официального закрытия состязаний (оно состоялось 25 октября) отец на пароходе «Ленин» отправился из Феодосии в путь. Здесь, в одиночестве, можно было снять напряжение и усталость, вспомнить и обдумать события последних дней, поделиться впечатлениями с самым близким и родным человеком — мамой Марией Николаевной. И 24 октября он пишет ей большое, интересное и содержательное письмо, поражающее поэтичностью, глубиной чувств и переживаний.

«Суббота. Пароход „Ленин“

С утра уже не видно ни кусочка земли и нас окружает вода да небо, словно покрывшее наш пароход голубым колпаком.

Итак… еще один этап моего путешествия: я на пути в Одессу. Почему я выбрал морской путь — сейчас не могу вспомнить, но и не жалею об этом, т. к. ехать приятно. Я все время один в своей каюте. Отсыпаюсь вдоволь и досыта любуюсь морем. Приятно побыть одному среди такого количества воды, тем более, что я первый раз совершаю такое „большое“ морское путешествие.

Вчера еще, когда мы шли вдоль крымского берега, я все время торчал на палубе и не мог глаз отвести от крымских гор, окутанных лиловатым туманом. До чего изумительно красивы их громады с каймой из белых облаков на вершинах. Места все страшно знакомые, порою узнаешь отдельные камни и скалы, на которых бывал так недавно.

Хорош все-таки Крым — воистину здравница всесоюзная, точно громадный сад, омываемый морем.

Только в утро моего отъезда из Коктебеля, когда я провожал авто, увозившее моих товарищей на старт, только в это утро я почувствовал, как мне трудно уезжать одному в то время, когда все еще остаются. Одно утешение, что полеты кончаются в воскресенье и я в сущности говоря ничего не теряю, а работы в Москве много — надо спешить в Москву скорей.

Письмо Сергея Королева Марии Николаевне, написанное 24 октября 1929 г.

на пароходе „Ленин“ по пути из Феодосии в Одессу

В этом году, на состязаниях, много новых впечатлений и ощущений, в частности у меня. Сперва прибытие в Феодосию, где все мы встретились в четверг 24 сентября. Потом нескончаемый транспорт наших машин, тянувшихся из Феодосии на Узун-Сырт — место наших полетов. Первые два дня проходят в суете с утра и до полной темноты, в которой наш пыхтящий грузовичок „АМО“ отвозит нас с Узун-Сырта в Коктебель. Наконец готова первая машина и летчик Сергеев садится в нее и пристегивается. Слова команды, и Сергеев на „Гамаюне“ отрывается от земли. Все с радостным чувством следят за его полетом, а он выписывает над нами, вдоль Узун-Сырта, виражи и восьмерки.

„Гамаюн“ проходит мимо нас и наш командир тов. Павлов кричит вверх, словно его можно услышать: „Хорошо, Сергеев! Точно сокол!“ Все радостно возбуждены: полеты начались… Сергеев стремительно и плавно заходит на посадку. Проносится мимо палатки и кладет машину в крутой разворот и вдруг, то ли порыв ветра или еще что-нибудь, но „Гамаюн“ взвивается сразу на десяток метров вверх… секунду висит перед нами, распластавшись крыльями, точно действительно громадный сокол, и затем с страшным грохотом рушится на крыло… Отрывается в воздухе корпус от крыльев. Ломается и складывается, точно детская гармоника. Миг… и на зеленом пригорке, над которым только что реяла гордая птица, лишь груда плоских колючих обломков да прах кружится легким столбом…

Все оцепенели, а потом… кинулись туда скорей, скорей.

Из обломков поднимается шатающаяся фигура и среди всех проносится вздох облегчения: встал, жив! Подбегаем… Сергеев действительно жив и даже невредим каким-то чудом… Ходит, пошатываясь, и машинально разбирает обломки дрожащими руками… Раз так — все в порядке и старт снова живет своею нормальною трудовою жизнью. У палаток вырастают новые машины. Нас пять человек в шлемах и кожаных пальто, стоящих маленькой обособленной группкой… А кругом все окружают нас, словно кольцом. Нас и нашу красную машину, на которой мы должны вылететь в первый раз. Эта маленькая тупоносая машина по праву заслужила название самой трудной из всех у нас имеющихся, и мы сейчас должны это испробовать. Нас пять человек — летная группа уже не один год летающих вместе, но сейчас сомкнувшаяся еще плотнее. Каждый год перед первым полетом меня охватывает страшное волнение, и хотя я не суеверен, но именно этот полет приобретает какое-то особое значение. Наконец все готово. Застегиваю пальто и улыбаясь сажусь. Знакомые лица кругом отвечают улыбками, но во мне холодная пустота и настороженность. Пробую рули. Оглядываюсь кругом. Слова команды подают коротко и сразу… только струя студеного ветра в лицо… Резко кладу набок машину. Далеко внизу черными точками виднеется старт и нелепые вспученности гор ходят вперемежку с квадратиками пашен. Хорошо, изумительно хорошо. У палатки собрана большая, красная с синим машина. Кругом копошатся люди и мне самому как-то странно, что именно я ее конструктор и все-все в ней до последнего болтика, все мною продумано, взято из ничего — из