Рука на пульсе. Случаи из практики молодого врача, о которых хочется поскорее забыть - Рейчел Кларк

«Чем больше я думаю о нашем плане, тем больше он мне нравится, — написал Малавана в групповом чате. — Пять недель заголовков про забастовки младших врачей в январе и феврале… Возможно, нам стоит и вовсе вывести спор на европейский уровень» [55].

Еще один из участников чата заявил — вопреки всему, что я и многие другие младшие врачи упорно твердили во всеуслышание на протяжении долгих месяцев, — что «последней каплей для нас стало отсутствие надбавки за работу в выходные» [55].

Я вскипела. Все было совсем не так. Для меня последней каплей стало то, что пациенты подверглись бы серьезной угрозе (да и я сама, если честно, рисковала бы утратить рассудок), если бы правительство заставило работать семь дней в неделю людей, которых едва хватало на пять. Когда нашу позицию представляет в искаженном виде правительство — это одно, но когда выясняется, что у нашего собственного профсоюза сложилось ошибочное мнение об интересах его членов, — это уже перебор. Я бастовала из лучших побуждений и из лучших же побуждений выражала вслух свою обеспокоенность безопасностью пациентов. Но теперь, после того как профсоюз выставил своих членов в крайне неприглядном свете, я почувствовала себя преданной. Утечка информации стала началом конца. Правительство и БМА утвердили контракт в новой формулировке, но, несмотря на личные заверения Малаваны о том, что новые условия выгодны врачам и пациентам, медики на это не купились. Большинство младших врачей — 58 % — проголосовали против контракта.

Забавно. Чиновники заявляли, что конфликт якобы раздула небольшая группа экстремистов из БМА, решившая свергнуть правительство и ради этого спровоцировавшая доверчивых врачей на безрассудную ярость. Однако на деле профсоюз согласился принять условия, которые большинство его членов считали недопустимым. Контракт, который увеличивал разницу в зарплате между мужчинами и женщинами, а также увеличивал количество сверхурочных часов и позволял больницам экономить, ставя персоналу смены на протяжении всей недели, был неприемлем для рядовых сотрудников НСЗ.

Конфликт быстро скатился до безнравственного фарса, в котором одни врачи шли против других. Практически единогласное — 98 % — согласие на проведение забастовки сменилось ожесточенными междоусобицами и горьким разочарованием. БМА металась между разными стратегиями: за периодом бездействия последовали экстремальные формы протеста, но в конечном счете профсоюз вообще прекратил борьбу против новых контрактов. К тому времени, как контракт ввели принудительно, сотни членов профсоюза с отвращением покинули его ряды.

Но куда более значимым для пациентов стало то, что врачи принялись массово покидать ряды НСЗ, поскольку больше не могли работать в таких условиях. Если учесть, что система здравоохранения и без того переживала крупнейший кадровый кризис в своей истории, победа Ханта над «выскочками-врачами» скорее напоминала классический случай выигранного сражения, но проигранной войны. Я сопоставила рассказы нескольких младших врачей, которые во время конфликта с правительством скрепя сердце решили уволиться. Одна из моих коллег покинула Великобританию в июне 2016 года после двенадцати лет врачебной практики, хотя вот-вот должна была стать консультантом. Несмотря на семилетнюю специализацию в акушерстве и гинекологии, наличие ученой степени и годичную стажировку в отделении неонатальной медицины, она предпочла начать подготовку с нуля в США:

«Правительство демонстрирует абсолютное неуважение к младшим врачам и консультантам… Сейчас я учусь на первом курсе медицинского факультета Нью-Йоркского университета, и здесь ко мне относятся как к состоявшемуся профессионалу, а не как к объекту эксплуатации. Когда я решилась на переезд, моя зарплата уменьшилась на 50 %, количество рабочих часов по контракту увеличилось на две трети — с сорока восьми до восьмидесяти в неделю, — и я убедила мужа отказаться от его собственной карьеры, чтобы поехать со мной. Надеюсь, всем очевидно, что причина, подтолкнувшая меня на подобный шаг, не связана с финансовой составляющей или с условиями контракта как таковыми. Это лишь мой ответ на неуклонную деградацию британской медицины — следствие лжи, искаженной статистики и пропаганды в СМИ.

Самая большая ошибка правительства — отказ признать, что врачами движут не жажда денег или стремление к удобному графику работы, а скорее желание спокойно заниматься своим делом и действовать исключительно в интересах пациентов. НСЗ держится главным образом на энтузиазме сотрудников, а у меня его уже не осталось — его задушил постоянный стресс, вызванный необходимостью жить и работать, несмотря на затянувшийся более чем на год трудовой спор между врачами и правительством. Принудительное введение контракта не выход; это приведет лишь к тому, что еще больше врачей присоединится ко мне и переедет за границу».

На фоне продолжительной информационной войны мои восхищение медициной и любовь к ней померкли. Я подала документы, чтобы специализироваться в паллиативной медицине, но сразу отозвала заявку.

Другая девушка-стажер описала, с каким глубочайшим стыдом она покинула НСЗ с ее невыносимыми условиями труда ради частной практики.

«В прошлый четверг я последний раз отдежурила в роли врача среднего звена в отделении неотложной помощи, где проработала четыре года. Все свои силы и здоровье я отдала больнице и, как следствие, НСЗ. Я мучаюсь от подошвенного фасциита и ишиаса, а седых волос на голове у меня теперь больше, чем черных. У меня диабет первого типа, и после десятичасовой рабочей смены я возвращалась домой совершенно измотанная.

Сейчас я активно ищу работу вне медицинской сферы. Я попросила друзей, работающих в фармацевтической промышленности, держать ухо востро и нос по ветру на случай, если подвернется какая-нибудь интересная вакансия. Я начну все сначала, чтобы применять свой опыт там, где смогу улучшить мир медицины за пределами НСЗ. Мне стыдно и грустно, что до этого дошло».

Что касается меня, то за год, потраченный на ненужный конфликт с правительством, мне пришлось горько поплатиться. Как и следовало ожидать, на фоне продолжительной информационной войны мои восхищение медициной и любовь к ней померкли, и я совершенно не представляла, можно ли их возродить. Я подала документы, чтобы специализироваться в паллиативной медицине и ухаживать за пациентами, доживающими последние дни, но все больше опасалась, что слишком разочарована в своей профессии, чтобы как следует им помогать. Они заслуживали врача, которым я всегда себя представляла, — лучащегося гордостью и энтузиазмом, а не потерявшего всякую надежду на светлое будущее НСЗ. Я решила отозвать заявку. Мне казалось, что тем самым я предаю пациентов, свои принципы и когда-то любимую профессию. И я не имела ни малейшего понятия, что делать дальше.

* * *

После того как правительство окончательно раздавило младших врачей, начали происходить довольно