Рука на пульсе. Случаи из практики молодого врача, о которых хочется поскорее забыть - Рейчел Кларк

— Ну, в Пенрите есть больница, — сказала жена, — так что давай поедем туда, дорогой.

— Черта с два я поеду в Пенрит. Если уж мне и нужна гребаная неотложка, то она должна быть лучшей из лучших. Придется возвращаться в Кембридж.

Преодолев несколько тысяч метров вниз по горе и две сотни миль на машине, мистер и миссис Синклер добрались наконец до больницы в Кембридже. Всю дорогу мужчина сам вел машину. Когда он, вспотевший, с серым лицом и колотящимся сердцем, вошел в приемный покой, было очевидно, что с ним не все в порядке. К своему немалому удивлению, хирург, прощупав живот, обнаружил огромную пульсирующую аневризму аорты вроде той, о которой я только что писала, за тем небольшим исключением, что последние двенадцать часов она сочилась кровью: это началось, еще когда мистер Синклер покорял Хелвеллин.

Если аневризма аорты начинает кровоточить, пациент может умереть очень скоро. Но однажды 70-летний мужчина прожил с ней 12 часов, пройдя несколько километров пешком и проехав за рулем 200 миль.

Через двенадцать часов после разрыва тройной А не может выжить никто. Никто, за исключением, пожалуй, любителя альпинизма семидесяти с лишним лет, который, сам о том не подозревая, пережал кровоточащую аневризму ремнем безопасности, послужившим в итоге жгутом.

— Это было настоящее чудо, — сказал хирург. — Как ему удалось добраться до неотложки живым, навсегда останется для меня загадкой. Его отправили прямиком в операционную, и он выжил. Где-то через неделю его отправили домой. Абсолютно здорового. Безумие.

* * *

Лучшее известное мне лекарство от уныния — несгибаемая надежда других людей. Благоговение, как и надежда, крайне заразно. За много лет до того, как я переступила порог медицинской школы, я раз и навсегда подхватила его от отца. Людям, не имеющим отношения к медицине, врачи могут казаться до одурения скучными. Будто одержимые, мы бесконечно обсуждаем медицину: пациенты и их болезни не перестают нас увлекать. Да, это странно, когда человек полдня прыгает от счастья, впервые в жизни увидев пульсирующую аневризму. Не меньшее недоумение вызывает и то, что чья-то смертельно опасная болезнь может стать кульминационным моментом рабочей недели врача. И все же именно изумление и восхищение ощущают студенты, приступающие к изучению медицины, а порой эти чувства навещают даже самых циничных и брюзгливых консультантов.

Людям, не имеющим отношения к медицине, врачи могут казаться странными. У них вызывает недоумение, что чья-то смертельно опасная болезнь может стать кульминационным моментом рабочей недели врача.

Ближе к завершению конфликта с правительством одна из моих подруг-врачей прислала сообщение, которое задело меня за живое. Она переживала моральный упадок после года, впустую потраченного на безрезультатное противостояние с политиками, и ее послание было довольно горьким: «Боюсь, я утратила энтузиазм к спасению жизней».

Начав работать врачом, я ходила по палатам и болтала с пациентами, потому что сухие описания болезней из библиотечных книг оживали для меня только в сочетании с рассказами реальных живых людей.

Я никогда не слышала, как она это называет, но сразу поняла, что она имеет в виду — ненасытную тягу молодого врача к знаниям, стремление жадно поглощать факты и осваивать практические навыки, чтобы спасать пациентам жизнь. Когда я училась в медицинской школе, именно этот «внутренний свет» побуждал меня сидеть в первом ряду на каждой лекции, быть той раздражающей всех студенткой, которая вечно тянет руку и всегда готова задать очередной вопрос. Он помогал мне корпеть над учебниками по биохимии до рассвета, чтобы как следует все выучить. Он заставлял меня ходить по палатам и болтать с пациентами, потому что сухие описания болезней из библиотечных книг оживали для меня только в сочетании с рассказами реальных живых людей. И такие же энтузиасты были повсюду — врачи, слишком занятые для того, чтобы учить, но все равно это делающие, жертвующие своим временем, чтобы вдохновить и наполнить энтузиазмом новобранцев вроде меня, объясняющие, как по загадочному шуму в стетоскопе определить, какой из сердечных клапанов пациента отказывает, а по форме его лодыжек предположить, какую неврологическую болезнь он унаследовал.

Вскоре после того, как я отозвала заявку на прохождение специализации, обнаружилось, что даже целый год изнурительного политического противостояния не смог полностью затмить во мне этот свет: один из пациентов пробудил во мне давно забытое любопытство. Доктор Талбот, профессор на пенсии, недавно вернулась с мужем из путешествия по венесуэльским джунглям. За последние два месяца она сбросила более десяти килограммов и регулярно страдала от приступов повышенной температуры.

— Могу вам сразу сказать, в чем дело, — заявила она. — Меня укусил тропический паук.

Восьмилапое создание казалось неожиданным виновником ее симптомов, но, когда у пациента докторская степень по биоразнообразию, спорить с диагнозом как-то не решаешься, особенно если он настолько экзотический и многообещающий. Ну какой врач не захочет заняться лечением человека, укушенного тарантулом? Я села напротив пациентки, с нетерпением ожидая услышать историю целиком.

Ну какой врач не захочет заняться лечением человека, укушенного тарантулом? Лично я с радостью взялась за такое дело.

После изнурительного дня в горах доктор Талбот с мужем вернулись в отель с единственным желанием — поскорее смыть с себя пыль и грязь. Когда же она сняла ботинки, то обнаружила, что один из носков пропитан кровью, а сбоку на ноге красуется предположительно след от укуса. С тех пор ей все время было плохо: озноб, тошнота и необычайная усталость не покидали ни на день. По обеим ногам поползли красные пятнышки, а когда доктор Талбот вернулась в Великобританию, ей пришлось лечь в больницу в связи с прогрессирующей инфекцией стопы, от которой ее лечили с помощью внутривенных вливаний антибиотиков. Сейчас она выглядела слишком худой и изнуренной — ей явно нездоровилось. Ее рассказ меня заворожил.

— Когда с инфекцией было покончено, — продолжила она, — я решила, что вопрос закрыт. Но я по-прежнему чувствую себя паршиво. Бывают дни, когда я не могу встать с кровати. Одежда висит на мне, как на вешалке, а время