Мистер Буги, или Хэлло, дорогая - Саша Хеллмейстер

фотоснимке тридцатичетырехлетним мужчиной с пристальным холодным взглядом. Конни другую руку прижала к его животу. Они выглядели как самая обычная пара. Но было в них что-то странное и ненормальное, отчего бармен, сделав два снимка, извинился, отдал их и быстро ушел.

Больше в баре ничего не произошло.

И в «Плимуте» тоже не было ничего примечательного. Только горечь от расставания на языке. Конни почему-то чувствовала, что Хэл сейчас подъедет на дорожку, притормозит, высадит ее, пожмет ей руку и скажет: «Увидимся, тыковка!» А потом растворится в ночном тумане, и она больше… что? Не увидит его?

Почему ей пришло это в голову, она не знала, но ехала молча. Терзало страшное предчувствие, что Хэл покинет ее навсегда. Он продолжал говорить про Акуэрт. Про то, как маме там хорошо. Про большое поле перед домом престарелых, засеянное газоном: его видно из окон. Про то, что у его матушки там было с кем поболтать из сверстниц. Про то, что он купил ей большие деревянные пяльцы, набор мулине и несколько видов канвы – она любила вышивать на льне, весь дом завешан ее творениями. В основном она вышивала цветы.

Хэл смолк, только когда «Плимут» осветил фарами задний двор и остановился против террасы.

– Приехали, – сказал он, вышел из машины и подал Конни руку.

Она мельком взглянула на окна. В них было темно. Никто не сидел на кухне, не бодрствовал в гостиной. Дом был удивительно тихим, люди в нем спали: даже странно. Конни с тяжелым сердцем поднялась на террасу и обернулась. Хэл следом за ней не пошел. Только отпустил ее руку.

– Что ж. Увидимся после Хэллоуина. – Он словно заранее приготовился это сказать.

У Конни сжалось сердце. Так тревожно, как сейчас, ей прежде не было, разве только когда мама умерла: терзало предчувствие скорой беды, а откуда взялось, непонятно. Констанс сказала невпопад «да», и Хэл будто попытался сбежать. С дежурной поддельной улыбкой он пошел вдоль террасы, плавно огибая ее и оставаясь в тени ската крыши. Конни последовала за ним. Она не могла его отпустить. Нужно было сделать что-то, нужно было задержать или предупредить – берегись! – а чего, она не понимала. Она не поняла, как так вышло – просто сделала шаг, другой и оказалась против него, только сверху, а он – снизу. Теперь она была выше на пару-тройку футов и прекрасно видела, как шелковисто серебрятся его короткие волосы.

Но вот терраса кончилась. Конни встала у ступенек возле перил, положив на них локти. Она подалась вперед. Хэл тоже вынужденно остановился. Прощание выходило скомканным, и Констанс это хорошо знала. То, что это было очень плохо, она знала в том числе, но Хэл делал невозмутимое лицо, и она делала такое же.

– Тогда позвонишь мне уже в ноябре? – с легкой печалью в голосе спросила она. Хэл кивнул.

– Я наберу сразу, как вернусь домой. Помнишь? Я обещал тебе ланч.

– Да-да. Помню.

Потом Конни прибавила:

– Спасибо, что помог с домом. Не знаю, куда бы я делась без тебя.

– Ну, наверное, все же сняла бы тот сарайчик, куда вы направлялись с подружками, – улыбнулся Хэл и допустил непростительную ошибку.

Он шагнул ближе к Конни. Захотел увидеть ее в последний раз. Может, украдкой, легко, почти незаметно коснуться. Захотел оставить на память это прикосновение, как и фотокарточку: свою Хэл сунул в задний карман джинсов.

– Ну что, тыковка. Доброй ночи?

Хэл подумал, как это можно было бы сделать, но не ожидал, что будет дальше.

Конни не ответила, только положила ладонь ему на горло, под подбородок, легонько сжимая и царапая кожу длинными ногтями, – а затем наклонилась, чтобы поцеловать.

«Беги», – запоздало велел себе Хэл, но словно врос в землю. Конни была притяжением посильнее земного, и это выбивало почву из-под ног.

Каштановые волосы завесой упали по обе стороны лица, и Хэла загородило ими от целого мира. По загривку пробежали мурашки. На возбужденной груди рубашка стала царапать и колоть, и вместо того, чтобы отстраниться, Хэл послушно раздвинул губы и позволил языку Конни проникнуть внутрь. В тот момент он и умер, и воскрес, и быстрее, чем отдавал себе отчет, обнял ее так крепко, что она глухо простонала ему в рот:

– Больно…

Это лишь завело Хэла. Он взял ее талию в тесное кольцо рук. Между ними все еще были перила, но Хэла это не смущало. Он чувствовал, как Конни скользнула между пуговиц рубашки у него на груди и коснулась кожи. Ей это тоже нравилось. По его телу пробежали мурашки, волосы на загривке, будь длиннее, встали бы дыбом. Проще было исхлестать Хэла раскаленной цепью: тогда он мучился бы меньше. В два счета вскочив на ступеньки и обогнув перила, он оказался возле Конни и бросил на нее длинную тень.

«Хватит, остановись».

С этой мыслью он подхватил ее под ягодицы и поднял себе на бедра, отступив к стене дома. Конни вздрогнула, обвила его шею руками и посмотрела вниз. Ее пьянило, что Хэл хотел ее.

На обнаженной коже она чувствовала его дыхание. В голове было: это не по-настоящему, это происходит не с ней. Да, они целовались на том колесе, но то, что было сейчас, походило на захлестнувшую волну, которая норовила утопить обоих. Хэл схватил ее за ляжки, грубо и безжалостно: на них синяками отпечатались его длинные пальцы. Конни застонала, одной рукой ероша его волосы, а другой скользя все ниже под воротником рубашки, по плечам – к груди, от груди – к животу, чувствуя, как волоски, протянувшиеся от паха до пупка, покалывают ей пальцы. Даже если бы сейчас он сделал с ней то же, что с Милли…

При одной такой мысли в ней снова выросла и окрепла ревность. Конни впилась в его губы новым поцелуем, легонько укусила за верхнюю. Затем – словно мстила за Милли и душевую, за семя, которое смывала с кафеля, за собственные слезы той ночью – укусила сильнее. Зубки у нее были маленькие и острые, как у кошки, и Хэл ощутил во рту, в ее и его слюне, вкус собственной крови. Она отдавала железом, это сводило с ума. Хэл только вобрал в грудь больше воздуха. Он был в полном смятении, но тело работало, даже когда сознание подводило. Он впечатал Конни в стену дома возле кухонного окна и вжался между ее ног бедрами. Она ощутила внизу тяжесть, что жгла даже сквозь его брюки. Им мешало платье и плащ, и его одежда – тоже, но это было