Мистер Буги, или Хэлло, дорогая - Саша Хеллмейстер

Никогда ничего подобного с женщиной он не чувствовал; спектр его эмоций был всегда одинаков. Вожделение? Да. Желание насилия, желание смерти? О да, он любил жестокость. Яркую жажду уничтожить, раздавить, задушить, смотреть, как она брыкается на нем и свет жизни гаснет в ее глазах? Ради этого он убивал. Хэл не понимал, где все это сейчас. Он был податлив и мягок с Конни, и он не хотел касаться ее шеи, потому что знал: один раз дотронувшись, больше не остановится, пусть это и будет его самая яркая близость.

Все в нем хотело ее. Сейчас. Она опустила пальцы на его ремень и сжала, потянув Хэла к себе.

– Пойдем в дом, – прошептала она, почти не разрывая поцелуй.

Для Хэла это был билет в один конец. Его охватила паника. Она предложила ему себя, как шлюха, господи… она все же сделала это. Хэл ощутил, что каждая мышца в его теле как по команде налилась густой, неконтролируемой яростью. Как он хочет окунуться в нее. Погрузиться в узкую влагу и вывернуть тварь, сломавшую его изнутри, наизнанку. Знакомым стальным желанием искрошить ее кости в объятиях. Жадно обхватив Конни за бедра, он быстро заткнул ее поцелуем более глубоким, сунув язык так, что почти коснулся нежного неба. Конни застонала, но Хэл почти спасал ее этим жестом. Если она скажет что-то в том же духе, он не сдержится и убьет ее.

Он знал, что нужно бежать отсюда. Медленно, с сожалением, он отстранился, обещая себе, что сейчас просто уйдет. Тут до крыльца полшага, до машины – пять. Хэл настроился спасаться. Конни знала, что он в замешательстве и что он уходит. Крепче стиснув его рубашку в пальцах, она испугалась холонувшей в груди обиды.

Конни вжалась своей грудью в его. У нее было секунд пять-шесть, она собиралась выжать из них максимум и, не задумываясь сказала, чтобы он остался, притом – чистую правду:

– Я люблю тебя.

Что-то сверкнуло в глазах Хэла, яркое, словно молния. Он встрепенулся, вздрогнул всем телом. На лицо набежала тень, делая черты еще более взрослыми. Еще более суровыми. Он это уже слышал, только дважды, и ничего хорошего из этого не вышло.

«Я люблю тебя, Хэл. А ты? Что ты молчишь?» – над ним как наяву прозвучал тонкий девичий смех, и Хэл шарахнулся в сторону, разжав пальцы.

Он опустил Конни, почти в ужасе толкнул от себя. Она испуганно всмотрелась в его лицо, не понимая, что наделала. Его глаза странно блестели – бледным, почти призрачным светом, как фары у «Плимута». Под ними залегли глубокие мрачные тени. Все пороки и грехи, совершенные им когда-либо, покрыли красивые мужественные черты, и из жестких они стали жестокими.

– Боже, Хэл… – пробормотала Конни. – Прости.

– Нет, все в порядке. – Хэл быстро вытер рот. Ей было невыносимо думать, что он хотел стереть следы ее губ. В груди заныло. – Я просто… Конни. Мне правда пора. Я… – он запнулся и замолчал.

Речи не могло быть, чтобы снова позвать его в дом. Он не пойдет. Если она сделает это, возможно, никогда больше его не увидит. Она поняла это подсознательно и не стала его ломать, хотя до боли хотела соблазнить, подчинить. Сделать своим. Однако поступить так с человеком, который стал ей дорог, не могла.

– Хэл.

В ее голосе было все. И жалость, и сочувствие. И любовь. Хэл в упор посмотрел на Конни, и ему казалось, все это уже было однажды. Просто теперь девушку зовут немного иначе, не так, как ту, в которую он сам был влюблен еще совсем мальчишкой. И разница была в интонации. Та говорила хитро, лукаво, с улыбкой в голосе. Но Конни – так, будто старалась не расплакаться. От этого у Хэла покраснели щеки, и он захотел прижать ее к себе и пожалеть, хотя знал, что сделать этого никогда не сможет.

– Прости меня. Я сказала что-то не то?

– Нет, детка, – он соврал. В двух шагах от нее это было легче, чем в объятиях. – Что за глупости.

Она медленно начинала понимать. Этот человек – он был никогда никем не любим, и добра в его жизни, кажется, было мало. Конни почувствовала это и вдобавок сложила как дважды два из разговоров о семье. О матери. О возлюбленной. Был ли ты женат, Хэл? Он поморщился тогда и сообщил, что сделал предложение, но ему отказали.

Если она права, ясно, почему он так себя ведет: когда ранят в одно и то же место, заживить шрам невозможно, его постоянно бередят. А Хэл не выглядит человеком, который любит показывать свои слабости. Конни сжала плечи.

– Никакие не глупости. Я не хотела сделать тебе больно.

Он переменился в лице. Взгляд его забегал.

– Ты не сделала ничего плохого.

Конни отвернулась, чтобы не смущать его. Наверное, такой человек, как Хэл, любит считать себя большим, крутым и сильным. Конни не хотела бы лишать его защитного панциря, которым он уже так ловко обманул ее. Она открыла сумочку и нырнула рукой в кармашек, закрытый на молнию, а затем выпрямилась, сжав что-то в кулаке.

– Подойди ко мне. Пожалуйста. Ну пожалуйста! Я обещаю, что больше не коснусь тебя, Хэл, клянусь. Клянусь.

Хэл зачарованно пробежался взглядом по ее растрепанным волосам; по покрасневшим, смятым поцелуями губам, по изгибам тела под расстегнутой верхней одеждой: платье, которое он сжимал, казалось помятым тоже. Не в силах ослушаться, он шагнул: убийца, завороженный своей будущей жертвой.

– Ты говорил, что мне повезло родиться в полной семье. И что тебя почти ни с кем не знакомили, и ты никого не знал. Мне жаль, что я тоже не знала тебя раньше. Кем бы ты ни был нам, по крови или нет, по духу или нет…

Хэл молчал. Он не знал, что ответить, впервые за целую жизнь.

– Я сказала, что сказала, и слов назад не возьму. Считай меня легкомысленной и глупой…

– Да что ты.

– …но хочу отдать тебе вот это, чтобы ты знал: моя семья отныне – твоя тоже, и это навсегда. Ты навсегда будешь с Мунами, а не один. И мы будем тебя любить. Я буду.

Она взяла его за руку и что-то оставила в ладони. Маленькое и холодное. Хэл нахмурился.

– Это моей матери. Она его носила не снимая; после похорон я забрала его. Он мне очень помог. Надеюсь, и тебе поможет тоже.

Хэл разжал