Развод с тираном - Александра Салиева

ведёт. Мне до сих пор не всё равно. На то, как ощущается его взгляд на мне. Я могу с точностью до миллиметра сказать, куда тот сейчас направлен. Шея, ключицы, грудь, живот... На нём Олег и тормозит. А я запоздало понимаю, что забыла прикрыться пальто, и мужу теперь отчётливо видно отсутствие моей беременности. Синее вязаное платье слишком плотно облегает фигуру, чтобы упустить этот момент. Не зря в его глазах вспыхивает непонимание, и… страх? Да, он самый. Узнаю, потому что и сама им заражена. Теперь и он его чувствует. Подскакивает с места, как ужаленный. Вмиг оказывается рядом, нависая надо мной самим возмездием.

— Где мой сын? — цедит сквозь зубы.

Злость настолько яркая, что вызывает противоестественную улыбку. При виде неё в синих глазах ярче вспыхивает бешенство. И это как ни странно, успокаивает. Придаёт сил. Пусть ему будет плохо. Не всё мне одной страдать.

— Нет у тебя никакого сына, — говорю, как есть.

— Врёшь!

Мысленно опять горько усмехаюсь. В действительности продолжаю стойко строить из себя безразличие.

— Нет, — сообщаю сухим тоном. — Если только ты не успел заделать его кому-то ещё.

Кажется, рука мужа тянет придушить меня, судя по тому, с каким отчётливым хрустом сжимаются его кулаки. Но пока обходится только этим.

— Ты прекрасно понимаешь, о чём я, — произносит, зло чеканя каждое слово. — Не строй из себя идиотку. И не зли меня. Где мой сын, Регина? Не вынуждай меня повторять трижды. В третий раз тебе это сильно не понравится.

У меня всё-таки не получается сдержать усмешку. На краткий миг, но она проявляется на моих губах.

— Сказала же, нет у тебя никакого сына. А у меня дочь.

И прямо наслаждаюсь тем, как маска хозяина жизни сменяется неприкрытой растерянностью.

Пожалуй, молчание стоило этого момента.

— Дочь? — неверяще переспрашивает Олег.

— К моей великой радости, ни капли не похожая на тебя, — вновь отвечаю, как есть.

— Дочь? — переспрашивает он снова.

Кажется, моего мужа слегка заклинило.

Ещё бы, он же так веровал, что у него будет сын, что об ином исходе совсем не думал видимо.

— Дочь, — подтверждаю.

Олег шумно втягивает в себя воздух. И не выдыхает.

Я знаю это его состояние. Когда всё идёт не так, как планировалось, и надо срочно переосмыслить и придумать новый путь действий.

Не мешаю. Жду.

— И где она? — наконец, спрашивает он.

Щурюсь. Тяну время. Намеренно. Подвожу его к грани. И за миг до срыва отвечаю с обещанием в голосе:

— Там, где ты её никогда не найдёшь.

14.1

Да, я знаю, нехорошо делать из ребёнка разменную монету, но он сам довёл до этого. Я предлагала решить всё мирно, отпустить меня. Не раз говорила, что он пожалеет, если не сделает этого. Предупреждала. Честно и открыто. Он не захотел слушать. Не захотел поверить в серьёзность моих обещаний.

И ведь всё могло быть иначе в этом случае!

Но увы…

Ярость в синих глазах застывает. Покрывается льдом. Но я не обманываюсь этим затишьем. Я знаю, оно временно.

Так и оказывается.

Всё меняется за долю мгновения. На моём горле смыкается ладонь Олега.

— Где она? — почти рычит он.

Не реагирую. Но то я. Тим такой выдержкой не страдает. Тут же шагает к нам.

— Дубровский… — тянет предупредительно.

— Всё в порядке, Тим, — останавливаю я его, не сводя с мужа глаз. — Спасибо за помощь, но сейчас вам с женой лучше уйти.

Тим не согласен. Я чувствую это в затянувшейся паузе, за время которой так и не перестаю смотреть на Олега. Его рука на моей шее то крепче сжимается, то наоборот. Неверный супруг балансирует на грани своей выдержки. Остаётся совсем немного до взрыва. И отчасти я даже предвкушаю его. Мы ведь оба знаем, что в итоге ничего он мне не сделает. Максимум, снова запрёт где-нибудь. На этом всё.

Тим всё-таки уходит. Забота о жене перевешивает. И правильно. Он и так мне многим помог, дальше уже не его битва. Моя. И я не намерена её проигрывать.

— Сука. Всю душу мне вымотала, — хрипло выдыхает Олег, как только мы остаёмся одни.

Ладонь больше не сжимает, ложится веером на ключицы, а сам он утыкается лбом в мой. В этом жесте столько уязвимости, что в груди против воли всё сжимается. Но я заставляю себя не реагировать.

— Ты заставил меня жить под одной крышей с твоей любовницей. Чего ты ожидал? Что я буду покорной овцой, рожающей наследников? — кривлюсь брезгливо от воспоминаний.

Они до сих пор как грязь на теле. Покрывают кожу толстым слоем. Не смыть. Не так просто. Может быть когда-нибудь потом, в будущем, когда боль предательства перестанет быть настолько сильной. Три месяца — слишком мало, чтобы излечиться. А то и всей жизни не хватит.

— Уж точно не того, что ты попытаешься меня разорить. Это деньги не только моей семьи, но и твоей, если вдруг забыла, — вновь злится Олег.

О, я помню. Всё помню. Даже лучше, чем он думает. Именно поэтому не собираюсь ему поддаваться.

— Всего лишь разговариваю на доступном тебе языке, — говорю, как есть.

— Не тот язык ты выбрала.

— Разве? А, по-моему, отлично вышло, — улыбаюсь напоказ беспечно, хоть и фальшиво. — Скажи, тебе было больно, обидно, неприятно от моего предательства? — щурюсь, неотрывно глядя в лживые глаза моего неверного супруга.

Когда-то я так любила целовать их…

Сейчас хочется выцарапать. Чтобы никогда больше не видеть. Не помнить. Забыть. В первую очередь то, с каким желанием и нежностью они смотрели на меня когда-то давно.

— Хотя бы чуть-чуть? — продолжаю, давя в себе насильственные наклонности. — У меня получилось хотя бы на мгновение заставить тебя страдать? Если да, то всё мной содеянное того в самом деле стоило. Потому что я хочу, чтобы ты страдал, Дубровский. Потому что я ненавижу тебя. Слышишь? Ненавижу! — выплёвываю слова, будто они яд, прикладывая немало усилий, чтобы позволять ему и дальше удерживать меня в прежнем положении. — И что бы ты ни сделал дальше, я хочу, чтобы ты помнил об этом. Я ненавижу тебя. И это то, что никогда не изменится. То, что я тебе никогда не прощу. Никогда.

Внутри печёт, как при пожаре. Задохнуться можно. Но я заставляю себя и дальше стоять, прямо смотреть ему в глаза. Чтобы видел. Я не шучу. Так оно и есть. Я ненавижу его. Равноценно тому, как когда-то любила. Сильно. Беззаветно. С полным доверием ко всем его действиям и словам. Я родителям так не доверяла, как ему. А