Развод с тираном - Александра Салиева

пара переводов на нужные карточки — и одна симпатичная медсестричка становится менее наблюдательной для своего поста. Ничего криминального в этом нет — просто договорённость, от которой у неё не остаётся выбора. Она встречает дежурство уже в другом ритме, и больше не ходит по коридору туда-сюда. Всё просто: один взгляд, короткая сумма, и люди, которые должны были мешать, внезапно перестают являться препятствующим фактором, становятся союзниками.

У Шахова бодрая охрана. Но и с ними особой возни нет.

Всё та же симпатичная медсестричка в помощь всем нам. Она и лошадиная доза снотворного, которым медсестричка кормит их вместе с поданным горячим Эрл Греем в одноразовых стаканчиках.

Камеры? Их внимание выключают мои — не ломая ничего, не оставляя технических следов, просто выключают систему ровно на то время, которое необходимо. Пусть потом кто-то скажет “глюк” и “сбой” — мне нужно только одно окно реального времени, и оно у меня есть. Всё происходит без криков, без драки, без лишних нюансов в чужой памяти. Остаётся только моя тишина и запах дезинфицирующих средств.

А я захожу в нужную палату.

13.1

— Доброй ночи, Полина, — вежливо здороваюсь, присаживаясь рядом на взятый из угла стул.

Сажусь так, будто это моя комната. И вижу, как её нервирует моя улыбка. Намеренно так поступаю. Пусть сразу поймёт, кто тут хозяин положения. Учитывая, что я видел на камерах наблюдения из отеля, передо мной та, кого непросто пробить на эмоции, так что я вовсе не удивлён, когда замечаю, что у неё дрожит дыхание, но голос ровный, пока в её глазах горит: “Зачем он здесь?!”.

— Я приношу свои извинения за столь поздний визит. Но мне очень нужно, чтобы вы помогли мне в одном неотложном деле, — говорю, как есть.

Её взгляд скользит по моему лицу, считывает выражения. Странная привычка людей — искать что-то в чужих глазах.

— В каком деле? — осторожно она уточняет, подтягивая одеяло.

Хрупкая. Бледная.

Мне даже почти совестно давить на неё.

Но только почти.

Если Шахов считает, что может забрать мою жену, тогда я заберу его.

Примерно о том ей и сообщаю:

— Я никак не могу найти свою жену. И так уж сложились обстоятельства, что только вы в состоянии мне с этим помочь.

Я говорю без интонаций, ровным тоном, но каждое слово — как гвоздь. Хочется ускорить, сделать шаг, но терплю: речь должна быть размеренной. Срываться нельзя. Не сейчас.

Я иду ва-банк. Ставлю всё. И на этот раз не могу проиграть.

— Чем же?

Она напрягается. Сжатые плечи, пальцы под одеялом. Это хорошо: страх делает людей понятнее, управляемее. Аккуратно давлю дальше:

— Ваш муж знает, где она. А вы можете выяснить то, что знает ваш муж.

Она смотрит в откровенном недоумении. По лицу тянется мысль: «С чего он думает, что я помогу?». Я знаю цену её непонимания — она даёт мне рычаг манипуляции. Поэтому добавляю, не меняя тона:

— С того, что вам точно известно, как это больно, когда тебя предают. Вы должны понимать меня.

Не просто так говорю. Это далеко не признание собственной слабости. Эти слова — как зеркало: я отражаю ей её собственную боль и заставляю чувствовать чужое предательство так, будто оно её. Я хочу, чтобы внутри что-то сдвинулось: стыд, страх, тревога. Она и тогда пытается держать голос — но вижу, как опять сжимает ладони, как ногти врезаются в ткань. Её паника планомерно прорывается наружу.

— Даже если и так, вряд ли это даёт мне право вмешиваться в ваши разборки. Это только между вами и вашей женой.

Я смотрю прямо. Заявляю также, хотя отчасти и кривлю душой:

— Мне не нужна Регина. Её я не трону. Даю слово. Мне нужен только сын. Я имею право на то, чтобы быть в его жизни.

То, что говорю дальше, звучит сухо, но внутри — холод, который режет. Я видел свой страх в зеркале пустоты, когда думал о том, что моя женщина может родить без меня, где-то в чужих руках. Это не бизнес. Не конкуренция. Не вражда. Это кровь. И право на ребёнка — моя претензия на то, что ещё остаётся от человеческого порядка. С этой точки зрения Полина Шахова должна меня понять.

И, вероятнее всего понимает.

Бледнеет ещё больше, хотя и отвечает:

— Вряд ли я имею право судить о чём-то подобном.

Усмехаюсь. Вспоминаю всё то, чему свидетелем я стал, хотя она сама о том, разумеется, не знает. Прямо сейчас, пока мы разговариваем, она пытается найти опору где-то внутри себя — но опора поколеблена: муж, который предал; жена, которая предала. Мы в чём-то похожи. И ей всё сложнее становится отрицать этот факт.

— Вы же всё равно разводитесь. Тимофей предал вас. Точно так же, как Регина предала меня. Если поможете мне, то и я в долгу не останусь. Хотите половину всего, что есть у Шахова? Мои адвокаты обеспечат вам это, представляя ваши интересы во время бракоразводного процесса. И с вашей новой проблемной беременностью я тоже могу помочь. Только пожелайте. В Швейцарии превосходные клиники и доктора. А может, вы хотите единоличную опеку над детьми? Я вам и с этим помогу.

Я вижу, как её глаза становятся шире. Но не от удивления в том, насколько хорошо я осведомлён об аспектах её личной жизни. Я из тех, кто умеет делать предложения, которые сложно отвергнуть, и госпожа Шахова в этом только что на себе убеждается.

— И что, мне просто нужно узнать место, где сейчас находится ваша жена. И… всё? — спрашивает она тихо, будто проверяя, не ловушка ли это.

— Верно, — отвечаю.

13.2

Она молчит. Думает. Я знаю таких женщин: они не предают легко. Но я и не требую лёгкости. Мне достаточно того, что страх заставит её искать выход.

— Ну же, Полина, вы ведь умная женщина. Без моей помощи Шахов лишит вас всего, как только вы взбрыкнёте и хоть слово скажете против него в суде. Не мне вам рассказывать, как обычно то бывает.

Я давлю ровно там, где должно болеть: возможности, которые у неё отнимут. Не унижаю — предлагаю альтернативу. Люди в таких ситуациях часто выбирают меньшее зло. А я умею делать так, чтобы меньшее зло казалось разумным решением.

Она вздыхает, глядя в ладони.

Момент растягивается, как резина. И в этой растянутой паузе решается всё. У меня и у самого сердце долбится в горле, как молот, пока я считаю