Развод с тираном - Александра Салиева

— Я уже сказала, как я хочу. Ты сам отказываешься идти на эту сделку, — напоминаю.

Но он если и воспринимает, то вовсе не так, как должно.

— Я понял. Ты не хочешь. Я пытался по-хорошему.

С губ срывается горький смешок. Что и следовало доказать. Просто зубы заговаривал. А как только понял, что не выходит, вернулся к прежним установкам. Гад бессердечный! Который ко всему прочему ещё и трубку бросает, не дав ответить.

Между прочим, это моя привилегия — первой прерывать наш разговор!

— Истеричка! — фыркаю недовольно и откладываю более ненужный телефон на стол.

Складываю руки на груди и тут же охаю, когда дочка снова пинается особенно сильно. На этот раз в мочевой. Морщусь, хватаясь за живот. Удар вызывает желание сходить в туалет. На белье остаётся след физиологической несдержанности и приходится потратить время ещё и на стирку.

И чего моему неверному супругу неймётся? Почему не оставит в покое? Сам же понимает, что я не прощу его, не вернусь, не будет ничего, как прежде. И никакой ребёнок не исправит ничего из этого. Тем более, девочка. Эх, надо было ему сказать. Глядишь, подрастерял бы часть пыла, раз я беременна не мальчиком, а то и весь. Но теряю его из нас двоих в итоге именно я. Сразу, как только понимаю, что следы на белье вовсе не от удара ребёнка. Это что-то другое. Ко всему прочему, низ живота начинает тянуть всё сильнее с каждой пройденной минутой.

— Евгений Юрьевич, по-моему, мне надо в больницу, — сообщаю вернувшемуся охраннику. — Мне больно, и…

В этот момент низ живота пронзает особенно острой болью. Смотрю на него со смесью ужаса и паники.

— Кажется, я рожаю…

12.5

Олег

Лифт едет долго, как затянувшийся удар в висок. Металл гудит в костях, пальто распахнуто, холод из коридора ничем не отличается от того, что внутри. На седьмом щёлкает лампа, двери расходятся, и тёплый свет комнаты для техников кажется липким, как пролитый сироп.

— Камеры, — говорю, не глядя на людей.

Запах пластика, горький кофе, потный страх. На столе — пульт, мышь, съехавшая на край коврика. На экране вырастает сетка окон: коридоры, лифты, лестничные пролёты. Таймкод бежит, как кровь по венам. Технарь отматывает, ловит нужный слот, задерживает дыхание. Я — нет.

Номер. Дверь приоткрыта ровно настолько, чтобы не ошибиться. В проёме — Шахов. Рубашка расстёгнута на одну пуговицу, пальцы на косяке, профиль собранный, как у человека, который рассчитывал время и промахнулся на секунду. За его плечом — женский силуэт. Регина. В моём личном кадре она всегда распознаётся с полпикселя: линия шеи, тень ресниц, привычка не прижимать плечи, даже когда страшно. Не «похожая». Не «может быть». Она. Здесь. У него. С ним. Наедине.

Внутри поднимается волна — тяжёлая, как бетон, глухая, как взрыв под землёй. Это не ревность. Ревность липкая, дешёвая. У меня — право. Собственность. Территория. Правила. И наказания за их нарушение.

Моя женщина не должна присутствовать в таких кадрах. Это не принцип — это аксиома: она не выставляется, не участвует в чужих семейных сценах, не попадает в принципе в объектив левых мужиков, не превращается в звезду с заезженным мыльным сюжетом для чужих глаз.

Этой записи уже два дня.

И ещё до того, как вижу, я заранее знаю, что будет на ней.

Но мне нужно удостовериться.

Своими глазами оценить. Лично.

Вот. Вижу.

Моя жена спит с моим врагом.

Вот почему этот мудак до сих пор ей помогает.

Все те два дня, что она в городе, а я, как одержимый прокажённый всюду ищу её. Каждый раз отставая всего на шаг.

Вот почему Шахов готов подставиться.

И это даже не мои умозаключения.

Не только мои…

Жена Шахова в кадре вместе с парочкой. Не кидает сцены. Не трясёт руками. Стеклянная, белая. Смотрит сначала на неё — коротко, как на факт; потом на него — долго, как на приговор. Губы тонкие, как черта на счётах. Ресницы не дрожат. Никаких истерик. У женщин, умеющих любить, есть два режима: огонь и лёд. Сейчас — лёд.

Полина Шахова не повышает голос. Говорит что-то короткое. И не слушает жалкие оправдания мудака. Разворачивается и уходит.

— Дальше, — говорю хрипло.

Технарь дёргает бегунок. В следующее окно выпадает коридор: Полина идёт. Шахов выбегает из номера за ней.

— Камеры снаружи, — бросаю.

Другая сетка. Главный вход, боковая рампа. Сердце перестраивается на другой ритм, плотный, как барабан. Я чувствую, как режется изнутри привычная сталь. Шахов догоняет жену. Что-то ей втолковывает. Но та не ведётся.

— Стоп, — я наклоняюсь ближе. — Повтори. Увеличь. Хочу знать, о чём они разговаривают.

— Звука нет, Олег Евгеньевич, — оправдывается.

— По губам, — раздражаюсь.

Технарь увеличивает. Пиксели дрожат. По губам читать — дело такое: половина — домыслы. Но мне не нужна фонетика. Мне достаточно… темпа. У Полины — рубленые, краткие. У него — растянутые, с провалами. Он «объясняет». Она «констатирует». Он «обещает». Она «резюмирует»: всё. Я слышу эту тишину лучше, чем слова. Потому что знаю — у таких женщин конца нет. У них есть только предел.

— Назад, — жестом. — Ещё раз.

Супружеские разборки заканчиваются обмороком жены.

Хм…

— Узнай, куда он её отвёз и в чём причина, — бросаю, наблюдая за тем, как Шахов грузит бессознательное тело жены в машину.

Не к технарю уже обращаюсь, конечно. У меня новый начальник охраны. Крёстный подогнал. Остальные кадры тоже из числа бывших ментов и военных в запасе. В общем, все те, кто чётко знает, как закрывать рот и открывать нужную дверь. Вот как сейчас. От всех тех, при ком моя сука-жена свалила, жёстко подставив меня, я давно избавляюсь.

— Узнаю в течении часа, — кивает старший охраны.

Я же возвращаю внимание к технарю. Смотрю все записи ещё раз. И снова. Снова. Смотрю и то, как через несколько часов мою жену забирает из отеля охрана Шахова. Я знаю, куда они её увозят. На военную базу. Там я тоже уже был. Как и на той базе отдыха, где после ночевала Регина.

Смотрю, да. А в голове автоматически выстраивается другая плёнка — не с камер перед глазами, а с её голоса по телефону.

Когда знаешь, кто именно помогает с побегом, не так уж и сложно поймать концы. Гораздо сложнее не сорваться, когда слышишь в ответ: “У меня предложение получше. Давай ты забудешь о моём существовании?..” или “я ни за что не вернусь к тебе. Никогда”.