Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

* * *

Так – для поэта. Но – с этого мы начинали – как для поэзии?

Ведь это личный язык, личное прошлое. Воспользоваться им, проникнуть в него вчуже – бесполезно и пробовать. К счастью, никто, кажется, и не пробовал.

И тем не менее самим фактом своего существования этот язык чрезвычайно расширил возможности русских поэтов последних двадцати – двадцати пяти лет. Речь даже не о том, что он указал младшим современникам на возможность аналогичного создания прошлого – если кто-то из них волей судьбы по характеру дарования тоже окажется правым революционером.

Нет, речь не об этом. Не только об этом.

Сам Олег Юрьев как историк литературы предпочитает думать и говорить о преодолении разрыва между (используем сейчас более привычную терминологию) Серебряным и еще идущим (?) «Бронзовым» веком.

Но это был не единственный разрыв такого рода в истории русской культуры.

И если современный поэт (и да, мальчик из ленинградской еврейской интеллигентской семьи – ну, в общем, типичный для современного русского поэта вариант…) в состоянии заполнить родившимся в его творческом сознании из плоти вдышанного им языка веществом воздушные ямы между Фетом и Блоком, между Ломоносовым и Аввакумом, восстановить (внутри перегонного куба или магического ящика) всю целостность жизни этого языка до Кирилла и Мефодия, то что это значит для времени и его обитателей? На какой уровень выводит их та в конечном итоге доброкачественность эпохи, о которой сам Юрьев сдержанно говорил?

Ну – и наконец – для тех, кто не знает, что новаторство в искусстве может происходить на разных осях (и обязательно происходит не на той, где было предсказано вчера), что история литературы – не тупое движение вперед, вперед и вперед в некоем обозначенном направлении – вот еще один пример, иллюстрирующий эту, в общем-то, несложную мысль.

Засловье[70]

Александр Беляков. Углекислые сны (М.: Новое издательство, 2010)

Лет пятнадцать назад в Москве мне показали тоненькую книгу со словами: «Знаете? Это лучший современный поэт». Книгу я взял, пролистал, неопределенно кивнул… Стихи были, несомненно, хорошие, и имя их автора я уже знал. Но чего-то резко индивидуального, уникального, выламывающегося из более или менее общего стиля эпохи и поколения (который через несколько лет начал оформляться в многочисленных «сетевых конкурсах») я тогда в них не увидел.

Сейчас, с учетом работы Белякова в последние десять лет, и прежние его стихи читаешь иными глазами. В них видишь напряженное стремление (все отчетливее от книги к книге осуществляющееся) прорваться сквозь слой молодых безуханных слов («менеджер», «продюсер», «ментовка» и пр.) и других, как будто прочных, словарных, к какому-то первоначальному вербальному веществу.

Впрочем, «прорваться» – определение неверное. Просто часть слов отмирает, а другие вступают друг с другом в неожиданные отношения, и становится виден их нервозный экзотизм. Отмирает вся внешняя, биографическая и непосредственно-вещная сторона жизни. Остается электрический, сведенный к дрожащим и прыгающим, болтающимся туда-сюда по законам квантовой механики частицам хронотоп – дрожащее на нуле местное время и временное (какое же еще место?). Синтаксис временами сводится к парадоксам, к (как некогда говорили) идиотизмам, способным порождать странноватые сюжетцы:

Мурашки встают на цыпочки

Теряя тихие тапочки –

Что светит нашему папочке?

Сюжет для военной хроники

На плечи взошли без паники

Живущие на титанике

Ни блажи от них ни жалобы

А злость заливает палубы

Прихлопнуть их не мешало бы

Но как без немых товарищей

Почувствует выступающий

Что он уже утопающий?

Мурашки, идущие по коже, – они же и насекомые, муравьи, насекомые в тапочках из мультфильма, поднимающиеся на плечи соседа – или на плечи своего хозяина, своего «папочки», человека, чье тело – Титаник, заливаемый волной… чего? Ужаса? Любви? Страха? Стыда?

Когда ищешь какие-то аналогии нынешней поэзии Белякова, вспоминается прежде всего ранний (1970–1980-х) Михаил Айзенберг. Но при совпадении некоторых нот и некоторых приемов различие сильнее. Главная цель Айзенберга – сказать хоть что-то, когда речь невозможна. Поэтому он пытается найти элементарные, базовые формулы бытия, с которых может начаться говорение: хотя бы «здесь были Вовик и Константин». Белякову как будто ничего не мешает говорить – он сам этого не желает, точнее, хочет не сказать, от полуправды слов уходит в засловье, а там ищет не формул, а сбоя, «небольшой погрешности» в обэриутском смысле, позволяющей не удержаться на плаву, а по-настоящему почувствовать себя утопающим.

четного рая почетные узники

мы доверяем испорченной музыке

верной руке монохромного сна

где раскадровку теснит белизна

Музыка – испорченная: только она и заслуживает доверия. А сон должен быть полустерт белизной – только так. И даже местное время распадается на летнее и зимнее: первое несут на щите, а во втором «бродит охотник без роду без племени», неизвестно и не важно, на кого охотник.

Никакой опоры. Никакой прямой, рациональной надежды. Никакого равенства слова, сочетания слов, фразы, строки себе самим.

Говори да проговаривайся

Изнутри не затоваривайся

Сам себя опустошай

На первый взгляд это воронка, уводящая от реального опыта, от личного бытия. Но —

Знает человек рассеянный –

Только по ветру развеянный

Не ржавеет урожай

Стоицизм, встающий за стихами Белякова, – это стоицизм человека, снова и снова идущего на утрату самотождественности, на разрушение границ собственного мира и привычных отношений с вещами и языком. Такое разрушение не может быть перманентным, в какой-то момент личная реальность снова структурируется, но уже чуть иной:

Жизнь рассыхается

Быль затвердела

Будто пылающий куст облетел –

Снова терпенье дошло до предела

Чуть отодвинув предел

Вся эта история (или много таких повторяющихся историй) происходит в засловье. Мы сами можем попытаться спроецировать ее на внешний мир, но, быть может, тот внешний мир, на который ее стоит проецировать, совершенно не похож на привычный любому из нас.

Очень трудно искать Белякову подходящую «обойму» в современной поэзии. Из того круга «сетевых чемпионов» (таких, как Игорь Караулов или Михаил Квадратов), к которым он примыкал поэтикой своих ранних стихов, он давно выбыл. Кроме уже помянутого Айзенберга, сам Беляков подсказывает нам (посвящением и дружеской стилизацией) еще