Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

одно имя – Леонид Шваб. Но Шваб с самого начала с таким бесконечным отчуждением видел и описывал вещи и события внешней жизни, что их смешение, утрата у них формально-логического стержня (с годами все более заметные в его стихах) не могут быть предметом эмоционального переживания, которое столь сильно у Белякова.

«Одиночество» поэта имеет и чисто территориальное объяснение. Беляков – не московский, не петербургский, не, например, уральский. Он живет в Ярославле, сравнительно небольшом городе, в котором нет отдельной поэтической школы. С теми, кого судьба заносит или заносила в Ярославль (например, с Константином Кравцовым), у Белякова общего немного. Из литературного прошлого города слышны голоса разве что Ивана Сурикова, автора двух великих песен (про клен и рябину и про замерзающего в степи ямщика), уехавшего из Ярославля в Москву и торговавшего там, где-то на окраине, угольем и железным старьем, и Леонида Трефолева, умелого эпигона Некрасова, в чьем переводе известна в России баллада поляка Сырокомли «Когда я на почте служил ямщиком». Так что когда Беляков иронически цитирует эту строчку («Я на почве служил сорняком»), он, можно сказать, отдает дань гению места…

Но скорее всего, он без местных богов обходится. Местное время, время засловья, исполняет их функции.

Таков Беляков. Каков же он – большой? Небольшой? Лучший?

Один из лучших – таков корректный ответ. Нынешний Александр Беляков бесспорно принадлежит к тому недлинному ряду избранных поэтов современности, внутри которого имеют значение уже только количественные, а не качественные отличия.

На мой взгляд, это очень высокая похвала.

Вертикаль и горизонталь[71]

Николай Кононов. Пароль (зимний сборник) (М.: Новое литературное обозрение, 2001, серия «Премия Андрея Белого»)

Не каждый день и не к каждому поэту пишет предисловие знаменитый Вячеслав Курицын. Поэтому, подозреваю, книгу Николая Кононова многие начнут читать с предисловия. И встретят там немало интересного.

«Варианты имени Михаил („Майкл, Мордехай, Моисей, Моня“)». Вероятно, «Вячеслав» – это вариант имени «Николай». «М. Золотоносов определяет ее (кононовскую «длинную строку». – В. Ш.) как «акцентный стих, число стоп в котором достигает 29». Тут с Курицына спрос небольшой, но Золотоносов – человек общепризнанно образованный и дотошный, и должен бы помнить, что акцентный, то есть чисто тонический стих измеряется не стопами – по причине отсутствия последних, – а иктами. Наконец: «Он перебирает ничтожности мира настойчиво и скрупулезно, словно складки половых губ». Без комментариев.

Все это (в контексте прочих – особенно недавних – писаний автора предисловия), в общем, неудивительно… Поражает как раз несколько тонких и умных суждений о поэзии Николая Кононова, которые рассыпаны среди стилистических перлов, подобных вышеприведенным, и берущих за сердце эпизодов курицынской жизни («…Но все обошлось. Тебя не тронули, простили, струя иссякла. Штаны застегнуты, в организме воцарился мир»). Одно из этих суждений мы – будет час – процитируем.

Хотя Курицын – горячий сторонник прекрасной идеи равенства всего со всем, у него, как стало известно недавно, есть и собственные вкусы. Юрий Кузнецов, Александр Еременко, Гребенщиков и Земфира – для души, Парщиков, Драгомощенко и Лев Рубинштейн – скорее из почтения к «продвинутому» и «актуальному». Какое место в этом ряду занимает Кононов? Да из этого ли он ряда? Притом что его путь далеко не представляется прямым и цельным, что ему случалось бывать в моде и пережить все связанные с этим соблазны, о нем естественнее и достойнее говорить не в контексте тусовки, десятилетия, плеяды, эпохи. Как всякий настоящий поэт, он – «вещь в себе».

У поэзии Кононова два вектора – горизонтальный и вертикальный. По случайности (а может, и нет) первый, эпический, маркируется длинной (параллельной земле) строкой, а второй, лирический – столбцом коротких строк (земле перпендикулярным). «Горизонтальный» Кононов родился раньше и долгое время оставался мне чужим. Точнее, первые его публикации в середине 1980-х меня очень заинтересовали. Но книга «Орешник» (1987) была напечатана под одной обложкой с шестью другими сборниками, пять из которых просто никуда не годились, а шестой грешил подражательством (автор его впоследствии заметно вырос). Казалось бы, фон должен был сыграть в пользу Кононова. Вышло наоборот. Книга презентовала три-четыре потенциальных поэтики, одна из которых слишком уж очевидно восходила к Александру Кушнеру – тогдашнему кононовскому учителю. В результате эпический натурализм «длиннострочных» кононовских стихов казался всего лишь результатом мутации одного из кушнеровских генов. Как сейчас понятно, это впечатление было обманчивым: и в том гнезде Кононов был кукушонком, лишь мимикрирующим под приемных братцев. Их благостно-сентиментальная описательность (это определение не относится к лучшим лирическим стихам самого Кушнера) была ему чужда.

Вскоре непредвзятый читатель должен был это оценить. Но у меня книги Кононова «Пловец» (1992) и «Лепет» (1995) вызывали лишь холодное уважение. Да, свой путь – равнодушная фиксация остывающих и остраняющихся на глазах эпизодов «быстротекущего бытия»… К сожалению, я не чувствовал, как это работает. Для меня это было Царь-пушкой: большая, мастерски сделанная, красивая, только не стреляет. «Лепет» я потом оценил и выстрел лепечущего орудия (настаиваю на этом оксюмороне) услышал – более того, меня задело осколком. Инерция взгляда сперва помешала увидеть, как дробятся и, уже остыв до абсолютного нуля, вновь начинают разогреваться каталогизируемые элементы мира.

Новый – «вертикальный» – Кононов родился в книге «Змей». Чуть-чуть брезгливый эпик обернулся восторженным и встревоженным визионером:

В небо влюбленный

Брат узкоплечий

В нежно-зеленом

Шлеме кузнечик,

Школьник совсем,

С колких колен

Встать не пытается,

Нудит и мается,

И не помочь…

Но как соотносился этот (уже куда более близкий мне) поэт с собой прежним? Как объединить – в рамках одной индивидуальности – только что процитированные строки с, например, вот такими (из «Орешника»):

Тихая старушечья служба —

коротать век с обезвоженными

Таблетками, порошками.

Мелкой баночки породистое тело

Вышвыривать через окошко,

говорить с покупателями

похожими.

Пока выстоял всю очередь —

совсем, совсем стемнело.

В новой книге Кононов попытался решить эту задачу: собрать себя воедино. Мне кажется, что в основном это ему удалось. «Пароль» – это в каком-то смысле ключ ко всему Кононову. Пароль, открывающий вход в поэзию Кононова.

Мир новой книги напоминает средневековый город – узенькие улочки, стиснутые трех-четырехэтажными домами, и несколько возвышающихся над ними башен и шпилей. Только это не церковные шпили: город Кононова, кажется, не христианский. Чем занимаются на башнях? Какой-то странной магией:

Смерти нет здесь,

Погляди в линзы,

Как отверзлись

Звездные зверинцы.

Их матерый

Материк плоти

Скосят хоры

Ангелов в полете.

Легче нет ведь

Лечь