Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

И какие бы препятствия ни приходилось этому дыханию преодолевать, оно в конечном итоге всегда (или почти всегда) вырастает, взлет происходит; и если не все стихотворения в «Физиологии и малой истории» замечательны с начала до конца, то в каждом (или почти в каждом) есть замечательные места. Те же, что вполне получились, выдерживают суд по самому высокому счету: «Манеж и „Москва“», «Женская раздевалка…», «Тир в парке „Сокольники“» и – особенно! – последнее стихотворение книги, «Автобусная остановка Israelitischer Friedhof». Вот здесь в полной мере слышится тот лирический выдох, на который поэт намекал в предисловии к предыдущей книге[73]:

…Между нежить и выжить, между жить и не жить

Есть секретное место, какое

Не умею украсть, не могу заслужить,

Не желаю оставить в покое.

В самой мертвой из точек у сердца земли,

Во пустом рукаве, в непроглядной пыли

Бесконечных нетопленых горниц,

Оживляемых голосом горлиц,

На пути у автобусов, едущих до,

В потемневших кустах, в нерабочих местах,

В освещаемых залах учась тхэквондо,

На сиротских балконах – уста на устах,

Покупая сегодняшние кренделя,

Велогонные пересекая поля,

Каждый грузчик, любая невеста —

В сфере действия этого места.

Еврейское кладбище – тема традиционная и несущая многочисленные культурные ассоциации. Но все они подразумеваются, а не называются. Быстрое время, летящее в окне автобуса, не оставляющее места ни для чего, кроме перечня (как у Бродского в «Большой элегии Джону Донну»), ускоряет дыхание говорящего, и в его силовых вихрях вспыхивает лирический покой. Последние строки стихотворения – код ко всей книге: «…Встречи-проводы новой природы». Мир, постоянно пребывающий накануне странного преображения и одновременно – в следующий миг после него, – вот главный герой и главная тема новой книги Марии Степановой.

Описав круг, она сумела вернуться к тому лучшему, что было в ее первых опытах, – но вернуться зрелым мастером; сумела исправить слабые стороны своего развития, не потеряв ничего из того, чему научилась в пути. Читатель вправе ждать от нее еще многого и предъявлять к ее таланту самые серьезные требования – и не в связи с московской салонной славой, свалившейся ей на голову в последние несколько лет, а скорее вопреки этой мало что значащей славе.

Путь к нестыдному[74]

Игорь Булатовский. Карантин (М.; Тверь: Арго-Риск, 2006)

Поэтическое поколение 1990-х годов было и удачливым, и неудачливым одновременно. И дело не во внешних обстоятельствах и не в общественном статусе поэзии. Важнее другое: никому еще за полвека не было с ранней юности так просто и в то же время так трудно писать. Техническое мастерство впитывалось как бы само собой в отроческом возрасте, но у глубоких людей все сильнее было ощущение, которое Георгий Иванов некогда определил словами «василеостровского немца, влюбленного в василеостровскую же панельную девочку»: «мозно, мозно, а нельзя». Поэзия нуждалась в оправдании; использование готовых и таких доступных форм казалось скучным и стыдным, их экстенсивное развитие – невозможным. «Стыд» – верное слово; поиск «нестыдной» формы существования поэзии – так определяет свой путь Игорь Булатовский.

На этом пути многие сошли с дистанции или сорвали голос – причем часто те, кто ярче других начинал. С Булатовским все было иначе. Он созревал медленно, и хотя его стихи середины 1990-х (вошедшие в два малотиражных и не поступавших в продажу сборничка) обещали многое, услышать это обещание можно было, лишь вслушавшись в их скуповатый, однотонный, но подлинный и глубокий музыкальный тембр. По-настоящему Булатовский начался с книги «Полуостров» (2003). Его четвертая или, по другому счету, вторая книга «Карантин» – и продолжение, и антитеза предыдущей. Продолжение – в той форме «нестыдного» существования, которую выбрал для своих стихов автор. Это – «песенка» (а не песня), легкая мелодия, которую и не напеваешь, собственно – она сама рождается из воздуха и вертится в голове; не стихи, а – «стишки». Но различие – не менее важно: «Полуостров» построен на столкновении стилизованного языка и встающих за ним культурных миров с жестким и скудным пространством современных городских окраин. В новой книге нет ни двоемирия, ни стилизации. Слово предельно сконцентрировано, оно вобрало в себя все свои смыслы, и оказалось, что вобрало – весь мир. Оно само, самовитое, стало собственным значением, а от прежних значений остались лишь тени. Сюжет книги – приключения слов: слова, как шахтеры, в блестящем угольном порошке смыслов; слова, как шпионы, подсматривающие за миром; слова, как солдаты в чистом поле; слова, как ангелы на конце иголки. Они кокетничают друг с другом, кувыркаются, забавно рифмуются и меняются местами.

Отяжелеет кузнечик

И миндаль расцветет,

Будет ли тебе словечек

Жалко? Вот-вот.

Или только словечек

Тебе и будет жаль,

Когда расцветет кузнечик,

Отяжелеет миндаль?

Даже не слова, а – «словечки», из которых складываются стишки и песенки. И поэт не полководец их, а случайный «офицерик, конь в деревянном пальто». Это самоунижение должно бы раздражать, казаться смирением паче гордости, да оно и есть смирение паче гордости (однако вовсе не раздражающее, ибо гордость оправдана): поэт знает, чего он хочет на самом деле и что умеет; и хотя он никогда в этом не признается, для него это умение – главное в мире:

…Глотатель дыма серого,

Тебе не куража б,

А только б хрящик шепота

Подсалить дрянью опыта,

Чтоб вчуже не скрипел,

И в черновик уставиться:

Того гляди, появится

Там серенький пробел.

Что же в этом пробеле, что вообще существует еще кроме слов и «соли опыта» (то есть легкого остатка, пыли от растворившихся в означаемом вещей)? Музыка – «нежная динамика, и ангелология, и даль», такая же непритязательная и такая же неожиданно сильная, как и все в поэтическом мире Булатовского. Музыка, «которая всегда». В первой книге она хоть притворялась «джазика обмылком» или оперной арией, а теперь и вовсе – блатной песенкой или блантером-исаковским. «Кто-то ищет в потемках кого-то и не может никак отыскать». И при этом отчетливость и точность, словесная и интонационная, теперь такова, что черт знает какого материала, нескольких ниток, клочков материи хватает, чтобы построить окно для этой музыки, для этого «сквозячка в полчерепа».

Даже когда «соль опыта» принимает какие-то реальные очертания, она оказывается целиком погруженной в воспоминания