Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

яснее показывает, что тот виток творческой судьбы, на котором талант Булатовского достиг блестящего воплощения, на котором его мир развернулся перед нами, подходит к концу. Никто, ни на каком этапе пути, не может предсказать судьбу поэта. Нам остается, с волнением и надеждой, ждать помянутого «нового поворота».

Дорогая простота[76]

Вадим Месяц. Цыганский хлеб (М.: Водолей, 2009)

Поэт Вадим Месяц когда-то – лет двадцать назад – удостоился одобрительного отзыва Бродского: отличие, о котором в те годы мечтали многие молодые стихотворцы. В случае Месяца существенно то, что он воспринял добрые слова классика не как орден, который можно теперь всю жизнь носить не снимая, а как «аванс», который надо отрабатывать, как нечто, налагающее большую ответственность. Сегодня, читая книгу его избранных за четверть века стихов, мы можем оценить его путь.

Начнем с истоков. Тот же Бродский для огромного количества поэтов, родившихся между 1945 и 1975 годами, стал настоящей «ловушкой»: внешние, поверхностные стороны его поэтики настолько легко воспроизводимы, что, начиная с известного момента, десятки авторов просто перестали замечать, что выражают свой персональный опыт в чужой, готовой ритмико-интонационно-языковой системе, предопределяющей его бытование и восприятие. Тем удивительнее то, как редко встречаются отзвуки Бродского у Месяца – с учетом их личного и литературного общения. Пожалуй, лишь в стихотворении «В гостях на родине», как раз памяти Бродского и посвященном.

Тогда – что же? Метареализм (это сразу приходит в голову, и не только потому, что среди адресатов лирики Месяца – Александр Еременко и Алексей Парщиков)? Месяц начинал как представитель уральской поэтической школы, с метареализмом тесно связанной (притом что лично он оказался на Урале сравнительно поздно, во многом сложившимся поэтом). В его первой книге «Календарь вспоминальщика», очень характерно это сочетание густой всепронизывающей образности с подчеркнутой «сделанностью», с некоторым холодноватым отстранением от материала (= остранением материала), даже с легкой полуиронией по отношению к нему. Кажется, однако, что и в это время подобная поэтика не была вполне близка Месяцу. На самом деле из метареалистов ему органически ближе Иван Жданов, с его серьезным и самоуглубленным лиризмом.

И лучшие стихи из «Календаря вспоминальщика» – те, где поэт вступает с языком и образами в прямой диалог, не защищаясь от них остранением. Там появляется подлинная непредсказуемость; и – что еще важнее – подлинное лирическое дыхание:

Никакую дорогую простоту

или шепот через левое плечо

я не видел у живущих на лету,

потому что не раскаялся ещё.

Мы бежали средь мелькающих стволов

прямо к чуду, длинной просеки в конце,

чтобы после не найти и пары слов

рассказать о самом быстром беглеце.

И дальнейшее развитие поэтики пошло именно по этой линии. Месяцу свойственна, кажется, особенная серьезность отношения к миру, вера в существование у него некой подлинной, первоначальной, архетипической сущности – и напряженная воля добраться, достучаться до этой сущности, снова и снова повторяя, в разных вариантах, предполагаемое заклинание – пока слова не станут в магическом порядке:

Нет солёнее ветра, чем суховей.

У океана лишь два лица.

Одно – в дуге молодых бровей,

другое – в оспине мертвеца.

На земле есть россыпь цветных церквей,

Все похожие на отца,

словно женщины, судьбой своей,

выходят из-под резца.

Земля черепиц, черепах, червей,

копошащаяся пыльца,

пред которой сколько ты ни трезвей,

всё равно упадёшь с крыльца…

Кажется, голос, сильный и неуклончивый, стремится в какое-то зазеркалье – и, даже если ему не удается туда проникнуть, само его движение волнует, потому что это движение по прямому и трудному пути, через непрозрачные вещи мира. Есть поэты, работающие с источившейся, хрупкой языковой тканью. У них и легкий, почти всегда чуть брезгливый, насмешливый интонационный жест открывает пространство, за этой тканью таящееся. Не в пример труднее пробиться через горячую и густую, полную чувства и силы плоть жизни и речи. В Месяце-поэте нет ничего старческого и аристократического. Говорить ему легче, достичь тишины труднее. С этой внутренней молодостью (и хорошим «плебейством» всякой молодости) как раз и связана та серьезность, о которой говорилось выше. Месяц серьезен в том числе и в отношении к собственному эмоциональному опыту; настолько серьезен, что, когда в книге «Безумный рыбак» он позволяет себе напрямую впустить этот опыт в стихи, никакая литературная маска, стилизация или игра с читателем (хотя бы в себя самого, «нежного и единственного») не защищает поэта от возможных обвинений в «мелодраматизме» или «есенинщине», в неловких прозаизмах – или даже в «советскости», если на то пошло:

Море мёртвой воды затопило уши.

До небес поднимается над головой корма.

Хуже худшего, жизни и смерти хуже.

Мне страшно подумать, что ты сошла с ума.

Я другого не вижу понятного объясненья.

Где та девочка, что со мной жила?

А веленья щучьего и моего хотенья

оказалось мало без твоего тепла.

Думаю, поэт понимает всю опасность подобной лирической манеры – и все же пользуется ей. Но это не та «новая искренность», которая была в такой моде лет десять назад, потому прежде всего, что поэт не «предъявляет» свои чувства аудитории, а сам с собою (и с подразумеваемым единственным адресатом) проходит через искус надрывной банальности в поисках нового для себя вида лирической энергии. И, кажется, в лучших стихах книги находит ее:

Поверь, наши души легки как шёлк, как парус из поволок,

забудь про свалявшийся шерсти клок, забытый в углу клубок.

Ещё совершенна творенья ткань, где нити одна к одной

лежат, услаждая Господню длань несмятою белизной.

(А что до параллелей с советской поэзией, то да, родство есть: прежде всего в способе освоения стихом ораторски интонированной фразы; но не со скучноватой «интеллигентной» позднесоветской лирикой, у которой и ныне достаточно эпигонов, а с раннесоветской, еще варварски живой и сильной – времен Багрицкого, Луговского, Павла Васильева; эта линия в стихах Месяца вступает в органичный диалог с более «благородными» традициями классического модернизма: с Диланом Томасом, одним из самых мощных и непредсказуемых англоязычных поэтов XX века, которого Месяц много переводил или – если говорить о русской поэзии – с Мандельштамом, Гумилевым, Клюевым.)

Что интересно: при всей эмоциональной открытости в стихах этого времени (а это – последние годы) Месяц избегает исповедальности бытовой. Что мы узнаем о биографии поэта из стихов? Только то, что дед его