Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

создавая?) их. В «Маленьком саде» его еще сдерживала (запирала в рамках контролируемой формы) лирическая ирония. В стихах 2010 года (это я отслеживаю по времени вывешивания текстов в социальных сетях – жаль, что в книге стихи не датированы) этой страховки нет.

…и так бегут, не поспевая

молчаньем за молчаньем, так

бегут, углы соединяя

сквозной звездой, за знаком знак,

пока во тьме своей, во мраке

своем влажнеет на губе

родная музыка – собаке,

чужая музыка – тебе.

(О том, как давно жила в Булатовском тоска по этому свободному дыханию, по этому night flight, свидетельствует его очень давнее – 1999-го, кажется, года – стихотворение «Выстрел»:

…Свинцу ли, стреле не вонзиться

Во что-нибудь, кроме небес,

И вечно, и сладостно им проноситься

Сквозь воздух, сквозь поле, сквозь лес…

Там это как бы закавычено, мотивировано увиденным извне действом, и все равно…)

Потом тяга к большей замкнутости формы, к структурированию, организации дыхания появляется снова. В 2011-м – начале 2012 года рождается больше небольших «антологических», внутренне уравновешенных и основанных на внятном замкнутом образе вещей.

Но и в том и в другом случае «не-слова» рождаются из слов, из их неожиданных сцеплений. «Два-три слова, лишь два-три слова, речь ведущие напрямик» – вот источник, из которого появились «все колена и все коленца».

То, что когда-то казалось «стилизацией», теперь выглядит по-иному: прежде чем чужая фраза или напев будут подхвачены, они должны свестись к почти полной сжатости, к минимуму, к чистому звучанию и смысловой очитке, и тогда… Не «все чужое и все свое», по Жуковскому, а «все чужое – свое». Ведь и язык как таковой, его грамматика, не им же, не поэтом, придуман?

Им. Поэтом.

4

Уже между «быстрыми» стихами первой половины книги «Читая темноту» и опять сравнительно медленными, спокойными короткими вещами ее более поздней части появляются большие стихотворения, где этот процесс разворачивания мира из самого процесса говорения особенно прозрачен – в том числе заглавное стихотворение книги, а также «Вдоль ручья», «Изо дня в день».

Поэма, которая дала название второй книге и с которой эта книга начинается, особенно в этом смысле характерна. Но здесь дыхание уже другое – совсем медленное, но очень длинное, непрерывное (бесконечная, на сотни строк, фраза!). Непрерывный выдох, наполняющий новый мир не-словами, словами, становящимися телами

птиц, выкармливающих своих старичков

под водяными солнечными часами

мясом откормленных червячков

и еще много, много чего другого: иван-чая, мать-и-мачехи, ивана-да-марьи, слепых мелких букв, страшных имен, детских голосов, колонн четвертого-пятого Рима, и музыки Диззи Гилеспи, и… Примечательно, что многие вещи в этом списке напоминают о Бродском (а эпиграф – из Елены Шварц, его антипода!). А тут еще и провоцирующие сопоставление анжамбеманы. Но при этом – ни малейшего интонационного совпадения: интонационный ход и подход к языку полярен. Не метафизически-отчуждающий, а приживляющий, рождающий, не отпускающий рожденное. И все-таки по самому механизму дыхания и смыслопорождения Булатовский смог повторить то, что проделал Бродский в некоторых стихотворениях середины 1960-х, а потом, пятнадцать лет спустя, в «Эклогах». Повторить, не попав к нему в плен, что еще недавно казалось немыслимым.

Почему это стало возможно? Интонационный гипноз Бродского закончился, с ним уже не нужно бороться? Что вообще изменилось в воздухе поэзии за эти десять лет?

Еще раз: время социума и время поэзии не совпадают. Начало XXI века было для российского общества временем атеросклероза, отъедания и отупения, но для поэзии оно стало, возможно, временем второго за полвека чуда. За закономерным умиранием «бронзового века» наступил не распад, не гниение отмерших традиций, не провинциальное цветение среднеевропейской герани, наскоро пересаженной от соседей. Русская (нео)модернистская поэтика не просто не умерла – она омолодилась. Дело не только в том, что появились талантливые молодые авторы с резко выраженной индивидуальностью (в их числе, кстати, автор предисловия к книге «Читая темноту»), что у некоторых старших поэтов (того же Айзенберга, того же Юрьева) открылось «второе дыхание». Дело в качестве этого дыхания. Вещество лирической свободы, витамин бесстрашия стали куда доступнее, чем раньше. Это дает огромные возможности, но таит и опасности.

Есть опасности и другого рода, связанные с особенностями собственного пути поэта Булатовского. И самая большая из них связана – в свою очередь – с тем тоже своего рода чудом, которое происходит с ним на протяжении уже нескольких лет. Я имею в виду исключительную количественную продуктивность, практически непрерывный доступ к источнику лирической энергии. И это – при отсутствии не только простых словесных самоповторов, но и «штампования» ходов и приемов. Однако даже при этом некоторая девальвация происходит. По крайней мере в воспринимающем аппарате читателя. Особенно когда мир уже создан, назван, освоен.

Было бы немыслимо, если бы поэт уровня Булатовского этого не чувствовал. Отсюда его стремление в последнее время собирать стихи в циклы, чтобы не толкались, не мешали друг другу, а может быть, и срастались в некие поэтические сверхсущества, поддерживая друг друга во внешнем воздухе. Иногда они и впрямь соединяются, как в «Квадратиках»; иногда, как в «Зиме тринадцатого года», хорошие, но привычные (сейчас привычные! это мы только что две книги прочитали и привыкли!) для поэта стихи («Устрица намертво щелкает створочкой и не пускает в себя алфавит…») оттеняют интонационно новые (старо-новые?), выталкивают их из строя – может быть, это залог нового поворота. Опять к младшей линии, к минимализму?

Интересно потухают

ленинградские огни,

тьма такая небольшая,

с дымным облачком внутри.

Этот ветер пахнет булкой,

испеченной только что,

пахнет горько, пахнет сладко,

как горящее пухто…

Или – в какое-то прекрасно-злое безумие?

…и здесь идет Бобра с Козлом

неспешная борьба

за место за чужим столом,

бей, барабан, труби, труба,

труби, труба, бей, барабан,

смерть, заводи кадастр,

идут Арбуз и Баклажан

и топчут взоры астр.

Совсем уже неожиданный путь – отказ от языка как порождающей субстанции, сочинение «тематических» вещей, таких как «Ночная охота на птиц» или – в особенности – цикл про Франциска Ассизского. Моя гипотеза: если раньше у Булатовского излишек лирической силы отнимали стихотворные переводы, то теперь (отказавшись – на время? – от этого ремесла) он все-таки нуждается в некоем отвлечении. Впрочем, в каком-то смысле францисканский цикл и есть виртуозный перевод, вхождение в чужую кожу – не Франциска Ассизского, конечно, а другого (воображаемого) поэта.

И сама потребность в таком вхождении еще