Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

оказалась стрекоза.

Налило, что хоть дыханье

как способность исключи,

словно и совсем не знали,

чем колеблемы лучи…

В свое время (года четыре назад), впервые прочитав стихи Порвина (еще не вполне зрелые), я был поражен одной особенностью его генезиса: тем, что показалось мне ориентацией на пастернаковскую традицию. Дело в том, что мне эта традиция представлялась выработанной (самим Пастернаком в основном) и в этом смысле тупиковой. Однако если практически все поэты, пытавшиеся двигаться по этому пути, брали у Пастернака три вещи: ассоциативность, интонацию и (тесно с этой интонацией связанную) языковую неиерархичность, то Порвин увидел, кажется, нечто иное: ветер, веткой пробующий, не время ль птицам петь. Тот самый глубоко прописанный образ на материале эфемерного ощущения, но у Порвина посаженный на жесткий логический каркас. Конечно, лирическая мысль его никуда не исчезает (см. один из приведенных выше отзывов) – она прочна, просто она непохожа на то, что принято считать поэтической мыслью во многих читательских кругах.

Кажется, кстати, что и лирические абстракции, от увлечения которыми мягко предостерегает Порвина Юрьев, могут во многих случаях значить не совсем то, что кажется. Если у ритора XVII–XVIII веков строчки «Вот устремляется решимость со дна, которым сад накрыт» означают олицетворение качества – некоторого героя, обладающего решимостью, то у ритора, который есть при том и физикус, это попытка (не всегда удачная) обозначить некую новооткрытую силу или субстанцию.

Все же: физикус или физик, о котором мы говорили выше? «Естественный мыслитель» в хармсовском смысле или ученый в академическом понимании? Если второе, естественно было бы ожидать «интеллигентского», естественно-научного, объективизирующего языка, который Бродский научил говорить о метафизических глубинах (правда, это был такой же одноразовый лингвистический выход, как у Пастернака). Если первое – мы ждем остранения в обэриутском духе, ждем того, что Лидия Гинзбург назвала «галантерейным языком». Нет ни того ни другого. Язык Порвина не вступает ни в какие парадоксальные или конфликтные отношения с интеллигентским и народным: он слышит только сам себя. Порвин не ищет обороты, отвергнутые или невостребованные обиходом: он живет в них. Как жил (но совсем в иных тайных возможностях языка) Хлебников.

Слёзным захлёбом – за хлебом.

Кто бы ты ни – нас прозрачным шаро́м породи;

в нас не тони.

Язык порвинских стихов – язык русского умственного и умствующего человека альтернативного пространства и времени. Архаические, на наш взгляд, элементы этого языка – ни в коем случае не результат стилизации. Просто у поэта иное лингвистическое настоящее, существующее без оглядки на общее. Но поневоле влияющее на общее будущее.

Вот какие новые соображения о поэзии и поэтике Алексея Порвина возникли у меня по прочтении его большой книги. Чтобы высказать их, я и взялся в данном случае за перо, то есть сел за клавиатуру. Что же до похвал и приветствий, то их на сей раз не будет. Потому, в частности, что Порвин – уже не дебютант, а зрелый мастер, думаю, знающий себе цену и нуждающийся не в поощрении, а в понимании равных. Впрочем, от одной похвалы не удержаться: рецензируемую ныне книгу я буду еще не раз и не два с интересом и волнением перечитывать, каждый раз, надеюсь, находя в ней что-то новое.

Непрямое несообщение[78]

Полина Барскова. Прямое управление (СПб.: Пушкинский фонд, 2010)

Полина Барскова. Сообщение Ариэля (М.: Новое литературное обозрение, 2011)

Писать о стихах Полины Барсковой мне приходится не впервые. И потому невольно встает вопрос: почему и сегодня, так же как пять или десять лет назад, у меня возникает ощущение, что передо мной – книги молодого поэта? Притом что за плечами Барсковой два десятилетия публичной литературной карьеры…

Думается, дело в некоторой незаконченности, недоосуществленности, присущей ее поэтическому «я» на каждом этапе. Сразу же скажу: эта недоосуществленность представляется мне сильной, а не слабой стороной; она давала (и дает) надежду на изменение, на развитие. И в этом смысле даже провалы в безвкусицу и какофонию, которых в прежних книгах Барсковой было немало, казались мне простительной платой за возможность надежды. Которая и прежде в целом осуществлялась: каждая следующая книга Барсковой оказывалась значительнее предыдущей. Путь от полудетской «Расы брезгливых» к «Бразильским сценам» был более чем впечатляющ. Те, кто в 1990-е раздал юной поэтессе обильные авансы, могли радоваться: авансы оправдались. Эмоционально окрашенные, мелодически тонкие исповедальные стихи, с крепкой пластикой и дозированной метафизической подкладкой: то, что требуется. Однако что-то мешало Барсковой стать тем, что требуется референтной группе. В ее стихах была какая-то добавочная энергетика, не находившая себе выхода.

Сейчас – может быть, нашла и, пожалуй, отчасти перестроила всю поэтику, всю органику стихов. Может быть, в двух новых книгах (по существу, составляющих одну большую) меньше красивых стихотворений, чем в «Бразильских сценах»; а иногда вылезает нечто совершенно неожиданное и всякой благополучной красивости противоположное:

…Лежишь на полу – рядом сладкой кишки крошка,

Лежишь на полу – рядом сладкая «Крошка Доррит»,

Все помыкаются, попресмыкаются, конец будет делу венец.

Желудок жалобно подчиняется Диккенсу:

Ворчит, мурлыкает, блазнит, вздорит,

Живёт магической, инфернальной жизнью,

Как в горе́ – мерцающий кладенец,

Как в го́ре – в самом нутре

Рождаются 2-3 слова,

Но не просьбы, не жалобы, не угрозы,

Вылазят, выползают неудержимо – словно ночь

из сердцевины дня:

Ты создал меня такого

Ты создал меня сякого

Только Тебе доверяю

Смотреть меня держать меня свежевать меня

Это стихотворение – из цикла «Справочник ленинградских писателей-фронтовиков 1941–1945»; было бы неосмотрительной безвкусицей со стороны автора назвать имя Геннадия Гора, к чьим безумным и гениальным блокадным строкам нас явно отсылают. Нет, это не Гор, это Л. П., Леонид Пантелеев, он же Алексей Еремеев, немудреный советский детский писатель и тайный мистик, из младших друзей Хармса (как и Гор). Имя Хармса названо в первых строчках стихотворения. Может быть, напрасно. Но это не стихи о Пантелееве. Хармсе, Маршаке. Здесь трагическая уникальность чужого опыта позволяет открыть нечто странное. Универсальное, манящее, пугающее в себе и в человеке вообще. Здесь нет сообщения, высказывания – ни прямого, ни косвенного. Взаимоотношения между автором, текстом и читателем совершенно иные.

И литературные, книжные сюжеты – это больше не «тема» и уж тем более не атрибут профессиональных занятий лирической героини, которая кроме того дочь, жена, мать и т. д. На протяжении двух книг Барскова постоянно пытается распознать и расслышать чужие голоса – Филонова, Жуковского, несчастной и бездарной переводчицы Зинаиды Ц., Израиля Лихтенштейна из Варшавского гетто.