Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

лирика Горбуновой по большей части «высказывающая», экстравертивная – на сложном и серьезном уровне. Ей это удается. Одной ли ей? В схожем направлении шла, пожалуй, и Марианна Гейде, но все же рядом с Горбуновой она поэт гораздо более закрытый, суггестивный. Можно назвать, вероятно, еще одно-два имени, но, пожалуй, именно Горбуновой довелось пройти этот путь до конца и доказать его возможность – в этом времени, на этом витке существования поэтического языка. Таков итог первого десятилетия работы поэта, чьи стихи внушали и большие надежды, и, временами, тревоги, сомнения. Это очень важный итог.

Установка на высказывание ставит вопрос о субъекте речи – или о его отсутствии. Безличная в высоком смысле слова лирика Горбуновой не чужда. Я бы сказал, что она составляет один из полюсов ее поэтического мира. Взять хотя бы такое блестящее в своем роде стихотворение, как «Мимоидущая» – великолепный образец высокой метафизической лирики, в которой образы самодостаточны, а автор как бы анонимен:

…как баскетбольный мяч, ударившись о стену,

вновь отскочил, корзину не задев,

и лезвие идёт, не тронув вену,

по беззащитной коже юных дев,

как жизни дар, как смерти экипажи,

как лифт прозрачный через этажи,

и как ни целься, всё равно промажешь,

как в цирке все летящие ножи

вонзаются по контурам, но мимо,

живую плоть артистки не задев.

как несказа́нный тающий напев,

мимоидущая недостижима.

Но рядом – совершенно иной, гораздо более «прямой», посюсторонний, человечный способ обращения с материалом, иной способ построения лирической целостности:

в автобусе номер 114

ехать с юго-запада на юго-восток,

уставившись в окно:

дома, магазины, облака,

Новоизмайловский проспект,

где в детстве был луна-парк…

… так я ехала прежде, распивая сидр,

в семнадцать, когда закончила школу,

и всё, что я видела, нечто мне обещало.

все обещанья выполнены.

вся полнота в моей груди,

или пустота, что это?

Городской и пригородный (дачный) мини-эпос, фиксирующий мир ленинградских (навсегда ленинградских!) спальных районов («пруды, липы, стадионы, универсамы, школы и детские садики») или обрывки судеб соседей по садовому кооперативу, оказывается связан прежде всего с личным опытом, взглядом, личной судьбой, ибо ни на чем другом он держаться не может: у него нет и не может быть выхода ни на какую сверхличностную, всенародную всеобщность. Поэт, может быть, и хочет такого выхода – в данном случае точно хочет: Горбунова привязана к приватному и малому, но любит писать о большом, о всеобщем, ее увлекают юнгианские мифологические конструкты, она, как бы провокационно-безвкусно это ни звучало, думает о России, и серьезности ее мыслей и глубине чувств веришь. Но все равно это мысли и чувства частного, биографически конкретного человека. «Эпическое и многоликое российское пространство», сибирские дебри, «где шаманят деревенские женщины, а юноши занимаются горловым пением», – только экзотика, раскрывшаяся в туристических поездках удивленному жителю Петербурга. Это не уничижение, напротив. Повторим еще раз: принципиальная возможность на высоком поэтическом уровне передавать личный опыт еще недавно была отнюдь не очевидна.

Напротив, лирическое начало оказывается сверхличностным и универсальным по своей природе, ибо дает возможность непосредственного и мгновенного диалога с «не-я», диалога в буберовском или бахтинском смысле. Неважно, кто этот другой – человек, яблоня или две взаимопроникающие и слившиеся воедино старые сказки, русская и немецкая, Аксаков и братья Гримм.

На уровне стиха этим двум полюсам соответствуют полюса стиховые: метафизической сверхличной лирике – стих регулярный, исповеди, описанию и нарративу – свободный. Слова «верлибр» мы употреблять не будем, поскольку (по крайней мере, в России) оно давно уже утратило формально-стиховой смысл и приобрело смысл культурно-идеологический. Верлибром именуется стих, который читателем данного места и времени определяется «от противного» – то есть не по наличию в нем определенной ритмической структуры, а по ее отсутствию. Споры о том, является ли верлибром стих «Александрийских песен» Кузмина или «Квартетов» Элиота, стих Гёльдерлина или Целана, уже говорят о многом. (Не будем останавливаться на откровенных курьезах: например, на одном лет назад обознач полуграмотном критике с филфаковским дипломом, который пару ил термином «верлибр» всю трудную для его восприятия словесность.) В СССР эталоном разрешенного к ограниченному бытованию верлибра был ритм и слог переводов современной западной поэзии. Понятно, что Горбунова ко всему этому отношения не имеет. Благодаря наметившейся конвергенции стиховых систем свободный стих в нынешнем молодом поколении перестает быть символом «европеизма» или каким-то особенным родом словесности. Потому неудивительно, что Горбунова (как и многие современные поэты в разных языках и культурах) часто останавливается на том или ином полустанке между строгим метром и подвижными иктами разговорной речи. Однако каждый полустанок ближе к тому или иному «полюсу».

Опять же – интонация. Здесь все еще интереснее. В процитированном стихотворении есть замечательные слова: «упоенное отстранение». Я бы сказал, что эта способность к холодноватому, но жадному взгляду на отчужденные вещи мира – то новое, что появилось в поэзии Горбуновой в последние годы. И вдруг сквозь этот голос – умудренный и втайне взволнованный – прорывается какой-то дилан-томасовский космический пафос:

наша кровь воссияла бы светом таким нестерпимым,

словно вспыхнули разом все молнии, скрытые в ней,

и из «йод», «хе» и «вав», «хе» составилось страшное имя

в чёрных дырах Вселенной и в каждом воскресшем зерне,

и на каждом листе развернувшемся были бы очи,

и на крыльях у птиц, и на вėках лилии полевой,

и световое эхо, пульсируя в тысячах радуг ночи,

разносило бы звёздным плеядам непроизносимое имя его.

Какое сильное и длинное дыхание – и как оно спасает и поднимает поэта! Потому что вещь идет о – действительно – непроизносимом и тысячу раз всуе произнесенном, о том, что иначе – без глубокого дыхания (воз-духа, вы-доха, духа) – было бы возвышенным пустословием. Духовностью, прости Господи.

Итак, три контрапункта: сверхличностное-личностное, регулярный-свободный стих, спокойный-приподнятый тон. На них держится книга. Календарные даты, перечисления народных примет, прозаические фрагменты (сами по себе, может быть, и не особенно значительные) служат своего рода заставками, разрежают и обозначают ритм. Но то, что объединяет все тексты, – открытый голос. Не подвергнутый рефлексии, не закавыченный. Что проявляется прежде всего в синтаксисе, явно рассчитанном на внятность и цельность высказывания, иногда – приватного и конкретного, иногда – абстрактного и анонимного, но всегда отчетливого. Повторю: это не хорошо и не плохо. Но, кажется, из серьезных поэтов своего поколения