Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

Не наказуя, не благоволя.

Как старомодно ваше платье, Молли!

Как опустился ваш веселый Дик,

Что так забавно говорил о боксе,

Пока вы ехали на пакетботе!

Скорей в барак! дыханье малярии

С сиреневыми сумерками входит

В законопаченные плохо щели,

Коптит экономическая лампа,

И бабушкина библия раскрыта…

Кузмин пишет о первых англичанах, переселившихся в Новый Свет (о тех, среди кого жил и для кого творил Эдвард Тейлор), но имеет в виду, конечно, людей своей страны и своего поколения, пустившихся в путь из одной цивилизации, прекрасной и погибшей, в другую, неведомую, через барак на чужом болоте. Об этом же пишет Эппель. И именно потому, что в жизни его героев присутствуют прошлое и будущее, она полна значительности и – тут уж особенность авторского зрения – неотделима от бесконечного умирания/воскрешения живой материи. И конечно, от «большой истории», притом что жители здешние связаны с ней, конечно, в основном страдательно – отсюда, как отовсюду, попадают на войну и в лагеря, а в какой-то момент фронт будет проходить в считанных километрах.

Так обстоит дело для всех граждан Травяной улицы. Только для евреев этот переходный статус оказывается в каком-то смысле привычным – генетически привычным. Как будто не бараки Подмосковья, а шатры в пустыне. Как будто вернулись на пепелище из Вавилонского плена. Пришли в полудикую Галицию из рейнских верховий. Изгнаны из Испании. Бежали от Хмельницкого. Мир в тысячный раз начинается заново. И какая-нибудь жалкая мещанская драма (сосед, режущий корову, пообещал соседу, страдающему куриной слепотой, печенку, якобы полезную для глаз, да обманул, а тот, обиженный, написал на владельца неучтенной коровы донос) оборачивается Библией. Не только от «большой», но и от Священной истории «сладкий воздух» подмосковной слободы, Йокнапатофы писателя Эппеля, оказывается неотделим.

Уход от разнообразия жизни[85]

Дмитрий Бакин. Про падение пропадом (UG Leipzig: ISIA Media Verlag, 2016)

Кётубей Бакин – псевдоним Такидзавы Окикуни, японского писателя периода Эдо; он писал занимательные истории, был плодовит и успешен, как его младший современник Александр Дюма, поднял (в соответствии с известной теорией) низкий жанр, вел жизнь профессионального литератора, дожил до глубокой старости. Русский писатель Дмитрий Бочаров, взявший (по случайности?) псевдоним Бакин, был полной его противоположностью. Во всем.

Его судьба – набор парадоксов и вопросов, на которые нет ответа. Почему мальчик из советской элиты (сын журналиста-международника, у которого в гостях побывал, к примеру, Маркес) выбрал пролетарскую участь (армия, работа водителя)? Чтобы свободно писать, не завися от официоза? Но писание у него не было жизненной сверхцелью, он писал урывками, «по секрету от себя самого», по выражению Толстого. Ему выпала неожиданная слава – просто потому, что он попал в промежуток, когда один мещанский вкус уже умер, а другой не сложился, когда массы уже не читали ничего сложнее детектива и романа фэнтези, а у широких слоев интеллигенции еще был поверхностный вкус к сложному – как к пикантному кушанию, которого лишала их советская власть. Но он, кажется, отверг ее: даже на вручение «Антибукера» послал вместо себя жену.

В какой-то момент он попытался выпрыгнуть из судьбы: взял взаймы денег (то есть после стольких лет честной трудовой жизни и сбережений-то не оказалось) и засел писать роман. Не дописал. И умер в пятьдесят, потерпев поражение во всем житейском – по крайней мере, так следует из послесловия к его тому, написанного Михаилом Синельниковым. Считая юношеские наброски, от него осталось триста страниц прозы – что, впрочем, вполне сопоставимо с наследием Бабеля, Олеши, Добычина, Венедикта Ерофеева, Рида Грачева…

По словам Синельникова, Бакин-читатель предпочитал русской прозе англосаксонскую. В дни доставшейся ему короткой славы его называли «русским Фолкнером», хотя, собственно, кто у нас в Фолкнерах не ходил. Сам он в единственном интервью в списке из тринадцати писателей назвал лишь четыре русских фамилии: Достоевский, Бунин, Платонов и… Юрий Казаков (качественный, тонкий, но, в сущности, довольно одномерный советский новеллист).

Иностранное влияние, в высшей степени полезное, когда оно действительно идет от иноязычных текстов, может быть опасно, когда оно на деле – влияние переводов. Некоторая «переводная» сухость, чрезмерная определенность, отсутствие в разветвленных синтаксических конструкциях, в бесконечных сложноподчиненных фразах той легкой неправильности, которая маркирует родной язык, делает его живым, – в самом деле черта стиля Бакина. Однако в его случае она, как правило, не мешает дышащей стихии речи включаться вполоборота практически в любом месте и нести читателя за собой. Что, собственно, главное.

Все чаще и чаще на больших сдвоенных батареях отопления он слушал глухой забетонированный шелест воды и, глядя на блестящую оцинкованную поверхность огромной вытяжки у себя над головой, задумывался о неуемном стремлении людей к легкости. Он подносил к лицу пальцы, кончики которых омертвели от постоянного зажимания твердых оголенных проводов, и думал: легкость во всем, Ольга, легкость во всем – в еде и одежде, в походке и отношениях, в жизни и несчастии – легкость для них новый бог, еще немного, и к ним придется привязывать свинцовые болванки, чтобы они не воспарили к птицам, – их там не ждут; они, чего доброго, нарушат соотношение между силами ветров и человеческой тяжестью и будут жить, влекомые воздушными потоками, как риниафиты, – и думал – как можно так легкомысленно отталкивать землю, противиться ей – меня же они обвинят в пресмыкании, потому что я отрываю ногу от земли для того, чтобы тут же на нее ступить, и в этом коротком промежутке, в этом коротком отрыве я слышу ее зов, и я ей за это благодарен; они взяли на вооружение все мыслимые и немыслимые мифы и сказания древних, но я не уверен в их подлинности, вполне возможно, кое-что они выдумали сами, подняв, возвеличив выдуманное до легенды в своем неоглядном стремлении летать; но если птицы – видимые, осязаемые слова, исторгнутые горлом земли, и им должно парить, как звукам, то мы есть глаза земли, но не взгляд, и не должно глазам покидать глазницы – пусть заговорят те, кто прошел через подобную казнь, и так уж в этом мире у земли множество слепых глаз – и он думал – наверное, будущее за ними, но за мной прошлое, и кто знает, так ли велико их будущее, как огромно, грандиозно мое прошлое, заметь, Ольга, ведь будущее имеет тенденцию к таянию, мое же прошлое с каждой минутой растет.

Это практически наугад взятый абзац из, может быть, не самого характерного текста («Стражник лжи») показывает именно то, как включается этот механизм несущей речи, непрерывающегося дыхания. Ну