Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

Я все сказал? Нет, конечно. Я не сказал главного. Я не сказал о том, как рождается сюжет из дышащей устной фразы, из потока речи. Это было у Глебовой и раньше, но сейчас гораздо сильнее. Но что об этом говорить? Это можно показать. Я уже показывал. Ну вот еще пример:

Жалеть о том, что папа тогда напился живого пива, ударил по выключателю кулаком, по маме, по дверце шкафа, по монитору, вспоминать это все при каждой, каждой попытке воспользоваться выключателем, каждый раз, когда загорается или не загорается свет. Каждый раз вспоминать электрика Александра и сразу же вспоминать папу, электрика Александра, по которому мы скучаем, который хочет к нам вернуться. Каждый раз, прилагая усилия, и ожидая, и надавливая на верхнюю долю – выключатель срабатывает, не срабатывает, я хочу к вам вернуться, свет загорается, не загорается, не загорается, в сумраке коридора, выключатель не срабатывает, срабатывает, я хочу к вам вернуться – каждый, каждый раз.

Такая динамичная (но не простой динамичностью «экшена», а внутренней, не распыляющей, а концентрирующей энергию) проза – в лучших из новых рассказов Глебовой. Сказки, где сюжет, как прежде, изобретателен и извилист, но существует как бы сам по себе, без связи с синтаксисом и интонацией – сейчас (раньше было по-другому) чуть менее интересны. Хотя и они читаются с удовольствием.

Именно этим простым чувством – простым удовольствием от чтения книги, почти физическим – я и хочу поделиться с читателем рецензии. Бывает очень хорошая литература, от которой этого удовольствия не возникает. Или оно возникает не сразу. Нужно что-то преодолевать, на что-то настраиваться. С Глебовой проще. Ее рассказы, при всей тонкости и сложности их структуры и фактуры, при всей неоднозначности и зачастую некомфортности стоящей за ними картины мира, очень легко любить.

Мне, по крайней мере, легко.

Взгляд и некто[88]

О традиции русского эссеизма

1

Есть ли в России традиция эссеизма?

Один из вариантов подхода к вопросу – этимологический. Можно ли средствами русского языка сколько-нибудь лаконично описать понятие, стоящее за обозначением жанра? Хотя, как известно, «панталоны, фрак, жилет» – всех этих слов на русском нет, а вещи вполне себе существуют; а вот в языке соотечественников лорда Байрона нет различения таких понятий, как «поэма» и «стихотворение». Но – возражает на это упрямый лингвист – наличие или отсутствие слова может иметь не прямую, а обратную связь с наличием или отсутствием обозначаемого этим словом понятия. Пушкин, прежде чем окрестить «Евгения Онегина» романом, называл его «началом большого стихотворения». «Стихотворение» и «поэма» окончательно разошлись в русском языке тогда, когда поэмы, вообще говоря, писать разучились. Да и слово «фрак», если на то пошло, стало вполне русским, когда фраки перестали носить. Поэтому если мы не найдем какой-нибудь коренной русской аналогии галльскому слову «эссе»! – это может значить нечто прямо противоположное естественно напрашивающимся выводам. Тем более что слова «поэма» и «стих» тоже заимствованы.

Однако как раз слову «эссе» мы легко подбираем простую замену, состоящую из двух слов бесспорно славянского корня: взгляд и нечто. Что естественно выстраивает контекст – и лепит в нашем сознании вполне отчетливый образ русского эссеиста.

Итак, человек, чьи произведения называются словом отрывок (положим «Отрывок из путевого дневника NN, едущего в Казань»), или взгляд («Взгляд на новейшую французскую словесность»), или нечто («Нечто о рыбной ловле в Тихвинском уезде»), – дворянин лет тридцати, скорее всего, отставной или состоящий на фиктивной и необременительной службе; друг англомана князя Григория, водевилиста Репетилова и шулера Толстого-американца; член Английского Клоба и секретнейшего союза при оном… Вполне возможно, он вместе с князем Григорием добрался и до Англии, где познакомился с журналистом Чарльзом Лэмом, чудаковатым богачом Чарльзом Лэндором и опиоманом Де Квинси. Во всяком случае, он выучил английский язык и прочитал всех этих авторов; но если он все же выбрался в Британию, то на обратном пути он, без сомнения, заглянул в Париж, где посетил стареющего Шатобриана.

Проблема с одним – с возвращением. О, это у русских путешественников как-то не выходило – или выходило сикось-накось. Мы знаем, что князь Григорий останется в Лондоне – но писать оставшиеся полвека ему предстоит не эссеи, а труды по политической экономии, и дружбу водить не с Де Квинси, а с парламентскими вигами; мы помним, как тосковал в Ирландии патер-редемпторист Pecherin, как привезли мертвым из Италии Баратынского и как привезли из Италии еще одного героя наших вольных размышлений.

Но о нем – позднее; пока что перед нами эссеист из Английского Клоба, возвращающийся из-за границы одновременно с графом Нулиным – в конце 1825 года. Что его ждет дальше? Предположим, что не Нерчинск и не Кавказ. Допустим, судьба Вяземского: служба в министерстве финансов, у старого графа Канкрина. Или – глухое имение где-нибудь на Волге или под Вологдой. Снег. Навоз. Наливки. Быт героя классической русской литературы второй половины XIX века – в которой эссеистике, как жанру, места почему-то уже не находится.

Почему? Первый и самый очевидный ответ – в силу ее учительного и мироустроительного пафоса. Эссе не может быть проповедью. Но это ответ неудовлетворительный. Ведь в русской литературе этого периода, кроме Достоевского и Чернышевского, есть и лирика Фета.

Что, однако, объединяет инструктивный роман Николая Гавриловича, бездны Федора Михайловича, магические зеркала Льва Николаевича, трагическую шарманку Николая Алексеевича и музыкальные сады Афанасия Афанасьевича? Во всех случаях налицо смерть автора совсем не в том смысле, который имел в виду Ролан Барт, – скорее, наоборот. Автор живет и здравствует, как организатор текста, как демиург, предписывающий законы своему миру (совершенно неважно, кто в нем обитает – человекоподобные мужские и женские существа, нравственные идеи или шепоты и легкие дыханья). Но даже в том случае, если герой повествовательной прозы (вне зависимости от того, претендует она на статус, говоря современным языком, fiction или non-fiction) или лирического стихотворения, по видимости, биографически тождественен автору – это тождество фиктивно. Художественный текст – причем безразлично, хороший или плохой – начинает жить по собственным законам, и прямому самовыражению места не остается. Только в эссе автор сохраняется как непосредственный субъект высказывания – причем высказывание это, в отличие от научного трактата, полемической статьи или политической листовки, – не имеет никакой прагматической цели. Даже выяснение истины не является целью. Объектом оценки является не правильность, а красота мысли – и изящество ее изложения.

Но такой тип творчества требует особого склада личности. Человек, достаточно самовлюбленный, чтобы не желать смерти в тексте, – но достаточно скромный, чтобы не претендовать на универсальную