Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

своим собратьям по этому «тихому аду». В рассказах Усыскина много жестокости и нелепости, трагического и трагикомического – но как раз безысходности в них нет. Потому что всегда остается возможность иного поворота обстоятельств и собственного неожиданного шага. Никто разумеется, не сказал, что эти обстоятельства будут благоприятны, что это будет шаг к спасению. Но пока есть многообразие возможностей, есть надежда. И эта надежда дает «чарующий озноб свободы». Пусть это свобода ссыльного, задушившего энкавэдэшника и пустившегося в бега (воспользовавшись неразберихой – в город входит враг); или – свобода проигравшегося офицера, бежавшего с остатками казенных денег… Ничего – в другой раз будет другая!

В одном из рассказов Усыскина есть такие слова:

Вот возьмите вы по отдельности – ну, скажем, наши российские законы; ну, что эти законы перед лицом Европы, ну так, каша манная, а не законы… и во всем так: и администрация, и учебное дело, и православие даже… и вот, при всем том – великая держава… и не в том дело, что великая, – а в том, что цельная какая-то… все в ней взаимосвязано… то бишь – было взаимосвязано, конечно…

Усыскин принадлежит к поколению, на глазах которого эта взаимосвязь исчезала и появлялась вновь, но, кажется, для него эти исчезновения/появления – источник не отчаяния, а надежды. Потому что есть нечто более глубокое, что связывает всех нас – интеллигентов, мещан и шпиков, православных, «жидов» и татар, живых и мертвых… Мы еще не нащупали, быть может, это «более глубокое», но именно подвижность и многообразие русских историй дает нам шанс.

Но счастье тоже[87]

Ирина Глебова. Причитанья Северного края (New York: Ailurois Publishing, 2014)

«„Причитанья северного края“ – книга новых рассказов молодого петербургского прозаика, лауреата премии „Дебют“, Ирины Глебовой, в которой прежний макабр уступает место нежности и любви». Такова была издательская аннотация к первой презентации книги. И конечно – да, это почти правда. Почти.

Потому что «макабр», если это так называть, никуда не делся. Никуда не делся талант с этакой трогательно-отстраненной интонацией описывать все гротескное, нелепое и находящееся, скажем так, на грани бытовой нормы.

Первой родилась когда-то песня про Николаича, ее пели хором, пели по разные стороны статора а-капелла и пели в обеденный перерыв обнявшись и раскачиваясь, на нее уже сочинялись кавер-версии и пелись по всему Заводу, в КМТ, Железосборке и даже в Аду, 11-м цеху, пели те, кто понятия не имел о том, кто такой Николаич. «У Николаича пиписка заячья, заячья!..», пели все и везде в едином порыве, на мотив популярного некогда шлягера «Люди встречаются, люди влюбляются, женятся. Мне не везет с этим так, что просто беда. Вот наконец вчера вечером встретил я девушку, там, где тревожно кричат и гудят поезда…». Вторая песня была про Алексеича, «У Алексеича пиписка беличья, беличья!», рассказывалось в ней.

Но если сравнить рассказы Глебовой последних четырех-пяти лет (в том числе последние по времени рассказы из ее первой книги, «Уши от мертвого Андрюши», вышедшей в 2011-м в том же издательстве) с более ранними, бросается в глаза, как наполнился этот «макабр» плотью. В юношеских рассказах материал, на котором демонстрировалась очень рано пришедшая техническая виртуозность, был более или менее условный, олитературенный, «цитатный» (коммунальные квартиры, пьяные сантехники, богемные художники, прижимистые зубные техники, склонные к патетике интеллигенты и т. д.) или несколько «игрушечный» (студенческая жизнь). Доводя некие существующие в читательском сознании клише до абсурда, до гиньоля, писатель естественно остается холоден. Но в рассказах последних лет все настолько человечески осязаемо, что цирковой холод невозможен. Тут уж включаются эмоции: отвращение, раздражение… и да – любовь. Сентиментальный шлягер, на мотив которого поется песенка про пиписьки Николаича и Алексеича, таки присутствует в тексте. Тревожный крик поездов и наивную тоску ничем не заглушить.

Весь завод четырех рассказов цикла «Чертежи Жерве» – такой чудовищно конкретный со своей Лакокраской, Железосборкой и смесью спирта с канифолью и в то же время такой монументальный, символический. И рабочие люди этого завода – Ильюша, Паша-Говноед, Леха Чуланов, Хичпок и прочие – так конкретны и в то же время так выразительны как «типы» (даже чисто социологически) – со своей водкой, косячками, «проститутошной», бессмысленным до печального анекдотизма существованием и бесконечной жаждой любви, что не испытывать к ним этой самой любви, пусть «странной любви», просто невозможно. Если на то пошло, драма индустриального рабочего в раннем постиндустриальном, потребительском мире не меньше драмы крестьянина в мире индустриальном, и кто, спрашивается, о ней рассказал? Всякая коммерческая левацкая шелупонь, имена же ты их, Господи, ведаешь? Нет, профессиональная художница-кукольница Ирина Глебова, которая писала, в сущности, другое и о другом.

О чем? Например, о человеке и вещи. (Она-то знает ощущения человека, делающего вещь, в отличие от нас, работников бесплотного слова – и только его.) Но главное – о мужском (завод – чисто мужское царство, это подчеркивается) и женском. Да, Глебова ни капли не феминистка (не дай Бог), но антитеза мужского-женского для нее очень важна. Всегда была важна.

Мужчина, мужское вызывает жалость. Не полупрезрение, как в первых рассказах Ирины, а уже только жалость. Мужчина невынослив, хрупок, уязвим. Он читает газету – и хватается за сердце, у него неприятности на работе – и он напивается с горя. Женщина, тянущая на себе быт, тащащаяся с двумя детьми куда-то с улицы Художников на улицу Композиторов по циклопическим спальным кварталам, – эта женщина в сто раз сильнее, ибо ей открыта невыразимая легкость любви. Легкость гонимого ветрами прозрачного полиэтиленового пакетика. Легкость, но и цепкость и живучесть любви-кошки.

Иногда, конечно, любовь перестает просить. Если, к примеру, оставить ее на земельном участке в с/д, садоводческом, товариществе на зиму, возле ж/д насыпи, где ее неминуемо переедет пригородный э/п, электропоезд, съедят бездомные собаки, съедят забравшиеся в дом за дармовыми соленьями-вареньями бомжи, съедят черви сомнения…

Хотя любовь не сомневается, не просит, не завидует, все переносит, всему надеется, все покрывает, не обижается, не рефлексирует. Если что, живет себе и живет в домике рядом с ж/д путями, мерзнет, голодает, выкусывает блох, питается, если повезет, мышами. А если не повезет, то и вовсе ничем.

Мужчине это доступно, может быть, только если он мальчик, настолько хрупкий и простодушный, что может отождествить себя со строящимся домом – и действительно стать им, даже физиологически, стать человеком-метафорой, человеком-притчей. Или, может быть, если он особенный, женственный, «обратный» мужчина (эта тема тоже есть в нескольких рассказах).

Только легкость, открытость, неамбициозность, незамороченность – только это и дает человеку (любого пола) способность «держать удар и держать лицо и вести себя мимо и