Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

…Бедолагин притворился спящим в тот вечер, когда Анну, двадцати пяти лет от роду, выгнали из дома за все безумные ночи, которые она проводила в коллекции своих мужчин, и она пришла к ним, застав бабку, подслеповатую женщину и французскую маркизу, эмигрировавшую из Франции в начале века, за разговором. Несколько позже бабка сказала ей – женщина, которая идет от меньшего к большему, а от большего к еще большему, в конце концов удовольствуется самым малым, потому что всегда найдется много такого, чего она не сможет вместить; Анна сказала – нет; подслеповатая женщина сказала – тише; бабка сказала – он спит; Анна сказала – он не спит; маркиза сказала – все женщины в двадцать пять лет падшие; бабка сказала – тот, кто велел нам быть, не простит; Анна сказала – никто нам быть не велел. Мы порождение взрыва («Гонимые жизнью»).

Четкость (нездешняя, европейская) взгляда сочетается c этими тяжелыми речевыми конструкциями, с неспособностью их обрезать, оборвать (разве что в редких репликах персонажей) и направлена на подчеркнуто континентальную, внутрироссийскую жизнь (русскую советскую жизнь, потому что это мир войны, индустрии и сиротства). Но она, эта жизнь, истончена до самых своих основ, хотя конкретных примет времени-места в бакинских текстах вроде бы немало (указ о трех колосках, войска, едущие летом 1945-го в эшелонах с германского на краткосрочный японский фронт, менингит, полученный из-за купания в ледяной воде на мурманском флоте, непогашенные государственные займы и т. д.). Однако все эти детали, рассыпанные там и сям, не составляют целостности, не сплетаются в ковер бытия. Бытие как таковое – прозрачно и лишено свойств, а быт разрежен настолько, что обнажает его ход. Потому подробности (уже известные нам из других источников) кажутся экзотическими, немотивированными, сюрреалистичными. «Фолкнеровская» плотность, материальность времени (тесно привязанного к месту, к «Йокнапатофе») сочетается с его пустотой.

Рассказы, где действие происходит в раннюю постсоветскую эпоху («Стражник лжи», «Нельзя остаться»), в этом смысле еще характернее. Как советская жизнь у Бакина – это не русская жизнь, в которую нечто добавилось, хорошее или дурное, а жизнь, из которой нечто вычтено (скажем, органичная связь с прошлым – и загадочный герой «Страны происхождения», таскающий с собой свое «генеалогическое дерево», пытается из последних сил эту связь удержать), – так и в постсоветское время процесс вычитания продолжается. Деньги, точнее процессы их зарабатывания и траты, лишаются внутренней логики и обретают необъяснимые, мистические черты; религия, у которой прежде было скромное, но истинное дело – хранить «не тронутые сквозняком сгустки времени», оборачивается обманом и фальшью; в конечном итоге мы видим новый мир глазами либо безумца, либо девяностолетнего старика, главным итогом жизни которого оказывается воспоминание о когда-то пройденной «великой войне».

В этом смысле Андрей Платонов, названный в числе предшественников, близок Бакину не стилем (платоновские «неправильности», порождающие новую метафизику, ему чужды – об этом мы уже говорили), а мироощущением. Но это Платонов без утопии и, с другой стороны, без сентиментальности таких рассказов, как «Фро». Это поражение предзаданное, сиротство в чистом виде, парадоксальным образом дающее силу и «уверенность» (слово, которым заканчивается один из рассказов).

Герой-рассказчик (там, где повествование идет от первого лица, – «Сыне дерева», «Сравнении с землей») ущербен: паралитик, нищий с обожженным лицом. Ущербность ставит его вне быта; реальность для него отчуждена, странна, дискретна. Он принадлежит чистому бытию. Камертон мира Бакина – «уход от разнообразия жизни к однообразию смерти» и сопротивление (слабое, но цепкое) этому уходу. В последней фразе цитируется недописанный роман. Но про роман ниже.

Сначала – про рассказы (или повести). Бакин написал десять длинных рассказов или маленьких повестей (в рецензируемом томе к рассказам отнесено шесть текстов, к повестям – четыре; разницы между первыми и вторыми никакой, ни по объему, ни по структуре; будем для простоты все называть рассказами).

Некоторые из них построены традиционно: с завязкой, кульминацией, развязкой, центральным сюжетом, внутренней логикой. Такие рассказы (например, «Лагофтальм») менее интересны. Но фирменный прием Бакина – это асимметрия. Действие начинается «с чего попало», речь идет, например, о нищем, обожженном в армии, потом о его сумасшедшей матери, о ее бывшем любовнике, потом о ее сестре, потом о сыне сестры, о его трудностях в школе, о его армейской службе, о том, как он попал под трибунал, потом о его старшей сестре – и все, вдруг текст на полуслове обрывается, и ты, немного растерянный, понимаешь, что сказано все, что надо, и так, как надо… Иногда эта асимметричная структура проще, иногда сложнее. В лучших рассказах, таких как «Гонимые жизнью», «Страна происхождения», «Землемер» и особенно «Про падение пропадом», она кажется многоступенчатой и ювелирно отмеренной.

Интересно, что, по воспоминаниям Александра Михайлова, Бакин принес в редакцию «Октября» два рассказа – «Лагофтальм» и «Про падение пропадом». Михайлову, заведующему отделом прозы, предсказуемо больше понравился первый (в котором, кроме традиционной структуры, можно было увидеть еще и «правду жизни») – но главный редактор Ананьев, писатель фронтовой темы, нелицеприятного изображения армии не допускал. В результате в «Октябре» появился рассказ «Про падение пропадом», который по построению, по композиции, по ощущению материала и времени в советской литературе после Платонова вообще не с чем сравнить. А славу Бакину все-таки принес напечатанный в «Огоньке» «Лагофтальм».

Теперь о романе «От смерти к рождению». Три существующие главы его написаны совсем иначе. В них совсем нет нервности, травмы, тревоги, злости – есть какой-то безнадежный покой. Действие происходит в мире как бы условно советском, но уже почти без привязок к конкретным историческим фактам и периодам и с какими-то персонажами-цитатами явно из других пространств (благочестивая тетушка Лиз) и героями со странными именами-кличками (Хал, Холл, Одинг, Тор, девушка Тишь). Поразительно, что исходный материал романа и рассказов в некоторых случаях сходен – но как по-разному он используется! Скажем, прототип героя рассказа «Землемер» и «деда Якова» из романа, судя по комментариям издателей, один и тот же (и это действительно дед писателя), но в одном случае перед нами едва ли не Иов, во втором – эпическая фигура, усталый и умиротворенный долгожитель, обитатель «деревенского дома на окраине города», хранитель тайн прошлого и собеседник природы.

Жаль, что этот роман не дописан.

Есть еще один начатый роман, исторический (про пиратов!), совсем ранний (17–18 лет), не без наивности, но с такими энергичными и узнаваемо-бакинскими кусками, что – тоже жаль, что он не состоялся.

Вообще, все, включенное в том (стыдно сказать, что: отрывки из армейских писем! поздравительные стихи к отцовскому юбилею!), поражает такой внутренней талантливостью и в то же время задумчивой самоуглубленностью, таким напряжением мысли, которую хочется выговорить почетче и в то же время никак не