Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

оборвать, не додумать, а она все тянется, тянется… – что понятно: и на десятую долю не выразил себя этот человек (судя по всему, очень обаятельный, очень закрытый, очень русский, при всей внешней «англичанистости»), успевший как бы между делом стать большим прозаиком.

Ну, не выразил. Что уж теперь поделать… Человек, в конце концов, не инструмент для самовыражения и тем более для создания текстов. Будем благодарны за созданное. Есть за что быть благодарными.

Возможность иного[86]

Лев Усыскин. Русские истории (USA: Franc-tireur/Lulu, 2008)

Вторая книга петербургского прозаика Льва Усыскина называется «Русские истории». Название это имеет два смысла, обнажающихся в помещенном на обложке английском переводе: «(hi)stories». История как рассказ, вымышленная и малая наррация, и история как большое повествование, как коллективная память. Оказывается, этих памятей у страны в каждый момент ее существования много. По крайней мере – в этот момент.

Но если память, то – о чем? В первой книге Усыскина, «Медицинская сестра Анжела», поражал вкус к сырой плоти жизни. Этого в новой книге нет: в данном случае имеет значение только высказанное, рассказанное, сохраненное в памяти. Даже не рассказанное («сказа» и в «Медицинской сестре Анжеле» достаточно) – написанное. Если в связи с первой книгой казалось странным определение Усыскина как «постмодерниста», то в данном случае оно кажется вполне осмысленным. Хотя, конечно, что разуметь под постмодерном… Всеобщую «закавыченность»? Игру? Стилизацию?

Элемент стилизации в исторических рассказах Усыскина несомненен. Причем стилизация – многоступенчатая. Вот первый рассказ – «Происшествие»: сюжет связан с цареубийством 1 марта 1801 года, язык – как будто той же эпохи, а рассказ (по построению сюжета и по пластике) – из 1920-х годов, из тыняновской эпохи. Однако это рассказ 1920-х годов, воспроизведенный в 1992 году, с учетом лотмановских историко-культурных конструкций. В небольшом тексте присутствуют три уровня российского (само)сознания, три эры, если угодно. Так в сюжете из «Илиады», пересказанном западноевропейским средневековым книжником, присутствовало что-то из психики и опыта микенца, эллина гомеровской эпохи, римлянина и, наконец, самого средневекового книжника, который, конечно, этого не понимал. А Усыскин понимает. «Матрешка» – так называется один из лучших рассказов книги. Можно считать это обнажением приема. Рассказы устроены именно как матрешки – пространственно-временные.

Да, иногда прием обнажается – и вот как это происходит. Рассказ «В городе N.». На сей раз образцом служит сентиментально-социальный рассказец из журналов второй половины XIX века. Из того же времени и сюжет. Прогрессивный барин «отпускает» живущую в доме крестьянскую девочку-служанку («дабы покончить навсегда с последним пережитком средневекового крепостничества»), а девочке, оказалось, некуда деваться, и вот – бывший хозяин встречает ее в борделе. И – жесткий, сухой делец – растрогавшись, увозит насовсем к себе.

Извозчик поднял верх, и тотчас же, словно по команде, они прижались друг к другу – проживший лучшую половину жизни мужчина и молодая женщина, привычная к несчастью, – две тихие души, два маленьких нелепых человечка, потерявшихся среди русских равнин.

А сверху, из черной, непостижимой человеческому рассудку небесной выси, своими равнодушными золотыми глазами глядели на них неподвижные июльские звезды.

Казалось бы, образец воспроизведен полностью, старательно. Но… как вам нравится такой монолог?

Да я, Леонтий, в сущности ничего… ничего такого и не утверждаю, по большей части… я лишь говорю как есть: была договоренность, и он ее нарушил… а потом мялся и юлил, как мальчик… ты ведь не находишь это правильным, Леонтий?.. он ведь уже не мальчик, не правда ли?.. или все-таки мальчик?.. если мальчик, тогда, конечно же, дело иное… тогда я, знаешь ли, куплю ему в магазине Локвуда заводной паровозик. А договариваться буду уже с Пахомовым.

Это из первой эпохи «развития капитализма в России» или из второй, свидетелями которой мы все были? По содержанию может быть из обоих, а по интонации… пожалуй что скорее из нашей. А фамилия, фамилия героя… Кириенко (кто не помнит, был такой кратковременный премьер из интеллигентных комсомольских банкиров)!

Впрочем, «узнать» в рассказах Усыскина можно много кого. Например, в бывшем красноармейце Изе, служащем в ЧК и склонном к писательству («История Карамышевского привидения») – И. Э. Бабеля… В книге Усыскина постоянно присутствуют отсылки к предшественникам, иногда даже прямо названным по имени. Последний рассказ книги написан «по мотивам рассказа Василя Быкова»; в предыдущей книге есть рассказ, написанный «по канве Харитонова». Таков диапазон: от Василя Быкова до Евгения Харитонова… (Интересно и то, как именно Усыскин обходится с текстом Быкова: он пишет рассказ с теми же героями, с тем же сюжетом, хотя и с иной развязкой – но не совпадающий, кажется, ни единой фразой – кроме первой, которая переведена из прошедшего времени в настоящее. Та же история, но иначе рассказанная: как в «Воротах Расемон»). Но не менее ценно (и даже гораздо ценнее, быть может) то, что писатель держит в уме литературу не только «большую», но и текущую, массовую, явно второсортную, ширпотреб разных эпох – и умеет в нем прочитать одну из бесчисленных историй страны. Один пример тому мы уже приводили. Другой – рассказ «Трибунал. Демагогия». Вторая половина рассказа – виртуозное подражание сусальному рассказику о «революционном гуманизме» скорее из средне- или поздне-, чем из раннесоветских времен. Но первая половина представляет собой своего рода «ключ» к сюжету, придающий ему правдоподобие: краском, убеждающий своих товарищей проявить гуманность к пленному белому офицеру, – старый товарищ пленника, которому тот некогда спас жизнь в бою.

Еще одна интересная деталь: истории перекликаются между собой. Рассказы легко складываются в диптихи или триптихи. Например: «Происшествие» – «История Карамышевского привидения» – «Санаторий» (образ блуждающего призрака/памятника). Или – еще более выразительный пример – рассказы «Матрешка» и «Колобок». В обоих случаях действие происходит во время Гражданской войны; судьба случайно сводит двух мужчин «из интеллигентного сословия», которые попали (или опасаются попасть и в итоге таки попадают) в плен к бандитам. Одна и та же ситуация оборачивается по-разному: в первом случае один из собеседников сам оказывается вором, которого разграбление поезда бандой лишает добычи; во втором судьба и самих героев, и их убийц оказывается печально предсказуемой…

Но в чем смысл всех этих игр? Если рассказы в самом деле образуют единое целое – каково же оно?

В рецензии на первую книгу Усыскина мне приходилось сравнивать его с другим талантливым современным прозаиком – Михаилом Шишкиным. Здесь это сравнение уже прямо напрашивается: и у Шишкина (в его лучшем романе «Взятие Измаила»), и у Усыскина разные эры русского времени существуют одновременно, сливаясь, слипаясь, отражаясь друг в друге. Но итоговое ощущение – совершенно различно. У Шишкина – чувство круговой безысходности сущего на этой части суши, выход из которой (и смысл которой, если угодно) только в бесконечной очищающей жалости к