Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

истинность своих суждений; трудолюбивый дилетант, стремящийся довести свои приватные упражнения до известной степени совершенства; неосуществившийся светский человек, которого одиночество и бес тщеславия заставляют взяться за перо; уважающее себя частное лицо, совершенно не ощущающее себя лишним человеком. Вот что такое эссеист. Вот чего не хватало «России Достоевского».

Взгляни – сей кипарис, как наша степь, бесплоден —

Но свеж и зелен он всегда.

Не можешь, гражданин, как пальма, дать плода? —

Так буди с кипарисом сходен:

Как он, уединен, осанист и свободен.

2

Константин Батюшков написал это стихотворение (и другие «Подражания древним») в 1821 году. В том же году он сошел с ума и сжег почти все остальные стихи этого и двух предшествующих лет. «Подражания древним» были найдены и напечатаны в 1883-м – в самую надсоновскую эпоху, когда музыка их звучала нелепым анахронизмом.

Батюшков был не только поэтом, но и одним из очень немногих настоящих русских эссеистов, одним из создателей так в конечном итоге и недосозданного типа словесности – достойным соперником сочинителя из Английского Клоба. В его текстах хорошо видны риторические корни жанра. «Вечер у Кантемира» – отличный опыт «исторического диалога», род, в коем преуспел латинист Лэндор и который, конечно же, восходит к упражнениям античных риторов.

А вот цитата из батюшковского «Нечто» – «Нечто о поэте и поэзии»:

…Что образ жизни действует сильно и постоянно на талант, в том нет сомнения. Пример тому французы: их словесность, столь богатая во всех родах, не имеет ни эпопеи, ни истории. Их писатели по большей части жили в большом городе, посреди обольщений двора и праздности; а история и эпопея требуют внимания постоянного, и сей важности, и сей душевной силы, которую общество не только что отнимает у человека рассеянного, но уничтожает совершенно.

Ведь это же – по методике анализа – Эйхенбаум, теория литературного быта, конечно, модифицированная в соответствии с руссоистскими иллюзиями человека начала XIX столетия. Но в контексте статьи эта и другие мысли теряют самоценность. Они растворяются в веренице изящных тавтологий и риторических примеров (и тебе Тибулл, и Ариост, и какой-то нежный Шолье). Так же точно в примечаниях к образцовому в отношении того, что на взгляд человека другой эпохи кажется благозвучной бессодержательностью, тексту «Ариост и Тасс» («чудовища с лазурным мозгом и чешуей из влажных глаз») мы вдруг читаем: «Я сделал открытие в итальянской словесности. Я нашел многие места Петрарки в „Освобожденном Иерусалиме“» (следует вереница примеров). Как характерно это легкое отношение к собственным открытиям и наблюдениям, к своим мыслям, своей эрудиции – и как его не хватало серьезной России. И, скажем, серьезной Германии.

Шедевры Батюшкова-эссеиста – письма к несуществующим адресатам, описания мнимых путешествий и прогулок: нехитрые литературные уловки той еще, по существу дороманной, эпохи. «Прогулка в Академию художеств» – пример того фиктивного (по существу, басенного) нарратива, который создает легкую иллюзию беллетристического отчуждения «я» рассказчика, только утончающую читательское удовольствие. Пафос текста – рождение новой эстетики, гармоничного ампирного города, наглость молодой империи, впервые решающейся посягнуть на культурное превосходство. Еще лучше оставшаяся в рукописи «Прогулка по Москве» – антитеза петербургской, ироническая апология провинциального хаоса и провинциальной эксцентрики (Москва изображена в конце 1811 года – накануне Пожара).

Зайдем отсюда в конфектный магазин, где жид или гасконец Гоа продает мороженое и всякие сласти. Здесь мы видим большое стечение московских франтов в лакированных сапогах, в широких английских фраках, в очках, и без очков, и растрепанных, и причесанных. Это, конечно, англичанин – он, разиня рот, смотрит на восковую куклу. Нет! Он русак и родился в Суздале. Ну так этот – француз. Он картавит и говорит с хозяйкой о знакомом ей чревовещателе, который в прошлом году забавлял весельчаков парижских. Нет, это старый франт, который не езжал далее Макарья, и, промотав родовое имение, наживает новое картами. Ну так это – немец, этот бледный высокий мужчина, который вошел с прекрасною дамою? Ошибся! И он русский, а только молодость провел в Германии…

Ну а автор, кто он на этом еврокарнавале (начинающемся феерической фигурой жида или гасконца?). Кто ж он, как не тот англичанин с разинутым ртом (не итальянец, Батюшков, не грек) – с язвительным карандашом Хогарта, с глазом Филдинга:

…откупщик, тяжелый и задумчивый, который твердо уверен в том, что Бог создал одну половину рода человеческого для винокурения, а другую для пьянства, идет медленными шагами с прекрасной женою и карлом. Университетский профессор в епанче, которая сделала бы честь покойному Кратесу, пробирается домой или на пыльную кафедру. Шалун напевает водевили и травит прохожих своим пуделем, между тем присяжный стихотворец…

Но на стихотворце уж остановим перечень – гораздо интереснее автопортрет:

Совершенная свобода ходить взад и вперед с кем случится, великое стечение людей и знакомых всегда имели особенную прелесть для ленивцев, для праздных и для тех, которые любят подмечать физиономии. А я из числа первых и последних…

То есть ленивец и любящий подмечать физиономии – но не праздный.

Одно из жизненных положений эссеиста – прогулка. Антитеза же эссеисту-перипатетику – эссеист лежащий, дремлющий, эпикурействующий.

«Целый день он лежал то на одном боку, то на другом, и всю ночь лежал!.. Два чтеца попеременно читали ему книги; ибо лень не позволяла заниматься самому чтением; но лень не мешала делать добро. Он сыпал золото нищим и под непроницаемою корою своего спокойствия таил горячее сердце». Идеализированный, благородный Обломов, создатель Общества Ленивых, в котором звучит риторическая Похвала Сну, апология лени. «Итак, почтенные слушатели! Способность спать во всякое время есть признак великой души». NB: Вспомним замечательного софиста из стихотворения «Странствователь и домосед» и его пророческие политические рекомендации: «Я призываю колебаться: ни в мире быть, ни драться…» – (а армию распустить). Но – «при слове „политика“ хозяин начал зевать так сильно, что оратор с трудом кончил».

«Похвальное слово Сну» в первой редакции написано в 1809-м, «Похвала табаку», она же – «Похвальные стихи графу Хвостову-Суворову», писана в 1853-м, в давнем безумии, в Вологде:

Премудро создан я, могу на вас сослаться,

Могу чихнуть, могу зевнуть.

Я просыпаюсь, чтоб заснуть,

И сплю, чтоб вечно просыпаться.

Похвальные стихи табаку, которому снится, что он граф Хвостов-Суворов…

3

В 1985 году я вместе с одним из однокурсников полулегально уехал на день раньше из города Грязовца Вологодской области, где мы проходили (и вот прошли-таки) военные сборы. Мы отправились в губернский город Вологду, чтобы вечером следующего дня присоединиться к нашим товарищам на городском вокзале и