Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

Вот один отрывок:

Я снова вернусь к тому времени, то есть к советскому времени, когда, может быть, кто вспомнит, с какой скромностью полагалось показывать на людях все то, что было необыкновенным и выдавалось в жизни из ряда вон. Мы тут уже вспоминали о зрелищах, которые связывались с тоской по утраченному в жизни шику, – это балет, опера и в значительно более, так сказать, стеснительной степени – оперетка и цирк, где эта тоска выглядела уже слишком откровенной, чтобы принадлежать высокому искусству. Цирк в особенности. Несмотря на то, что его обычно отводят детям, большинство номеров в программе детей совершенно не интересуют. Например, акробаты или редкое и такое странное удовольствие, которое выпадает, если на гастроли приехала женщина-змея. В цирке выступает наружу вся та человеческая страсть к необычному, которую подавляют в себе посетители музеев и театра, обсуждающие пикантные сюжеты живописных полотен или необыкновенные способности какого-нибудь баса, который может усыпить голосом курицу. Да, пожалуй, вообще театр и цирк перешли в наши времена, как такое же буржуазное противоречие между любовью и страстью…

Этот текст, повторяю, читался на открытии литературного салона, в промежутке между более или менее надутыми и занудными речами о Поэтическом Искусстве. О собственных поэтических вкусах эссеиста… Я позволю себе продлить цитату:

…(я в этом случае всегда вспоминаю один роман замечательного французского автора Жана Лоррена, где его герой, побродив в Лувре вокруг бюста Антиноя, сразу же оттуда отправляется в цирк смотреть на гимнастов). Весь цирк, где и до сих пор все выстроено в самом пышном духе прекрасной эпохи с ее растительными орнаментами и блеском якобы восточной мишуры, основан на поклонении тому, что необычно и вызывает самые смутные аппетиты человека (а так называемым строгим вкусом обладает как раз несъедобное).

Да, конечно, Василий Кондратьев, о котором идет речь, любил, в числе прочего, Михаила Кузмина. 25 сентября 1999 года он с несколькими друзьями поднялся на крышу некоего дома на улице Рылеева, как рассказывают, – чтобы показать соседнее здание, где, в коммунальной квартире, прожили почти два десятилетия Кузмин и Юркун. На крыше он оступился и упал – с высоты 15–20 метров. В гробу его лицо, лицо красивого молодого мужчины, было – от похоронного грима – похоже на лицо старухи. Остались жена и полуторогодовалая дочь.

Кажется, я уже превысил лимит того, что мне позволено о нем сказать, потому что мы-то с ним не были не только друзьями, но даже приятелями. Мы принадлежали к разным литературным «партиям», и большую часть нашего двенадцатилетнего знакомства я придерживался (несмотря на наличие общих близких друзей) совершенно превратного представления о его личности. Я был тогда, признаться, равнодушен к его стихам и очень удивился бы, если бы узнал, что ему нравилась хоть строчка, написанная мной. Чаще и дружественней, чем прежде, мы общались только в два последних года.

Поэтому я вынужден ограничиться внешним впечатлением. Петербургский денди, одетый элегантно, с легкой небрежностью, с брюммелевской прядью на лбу. Усталые серые глаза. Очень большая, не демонстрируемая почем зря эрудиция (при отсутствии, сколько я знаю, формального высшего образования). Свободные английский и французский. Переписка с, кажется, единственным американцем-сюрреалистом, престарелым Родити (ум. 1994). Утонченно-маргинальные вкусы (помню, с каким презрительным раздражением говорил он как-то в московском кафе: «Элиот… ну это же – …как Ахматова!»).

В ответ на похвалы процитированному выше тексту он сказал мне что-то в том духе, что достаточно крови отдал литературе и достаточным для нее пожертвовал. Как ни странно, этому верилось, несмотря на очень скромный объем написанного – по крайней мере, напечатанного, – не считая, конечно, переводов. Трагизм его судьбы, его надлом был подлинным. Не только потому, что за плечами у него (в отличие от большинства из нас) были не грязовецкие какие-нибудь сборы (с, вообще-то говоря, почти санаторными условиями), а настоящий стройбат. Вот цитата из одного из самых последних его текстов – посвященного писателю Андрею Егунову (Николеву):

Я познакомился со стихами Егунова как раз тогда, когда служил в одном из военно-строительных отрядов, производивших заготовку и обработку леса, и смог получить определенное живое представление о системе репрессий в России, о которой читал у Шаламова и у Домбровского, потому что с тех пор нравы и условия труда не слишком, честно говоря, изменились. Я привык повторять эти стихи про себя, справляясь с разными очень неприятными вещами, и не увидел ничего странного в том, что реальным фоном многих стихотворений из сборника «Елисейские радости» действительно были вереницы людей, ползающих, как муравьи, под смотровыми вышками, и необъятное небо, перечеркнутое колючей проволокой.

По словам одного из друзей Кондратьева, поэта Игоря Вишневецкого, тот признавался ему, что готов был в начале 1999 года отправиться добровольцем в Косово. В это легко верится – несмотря на странное противоречие между этим желанием и образом утонченного и избалованного петербургского литератора. И понятно, что не политические симпатии могли двигать им в этой безумной затее.

Примечания

1

Впервые опубликовано на сайте «Новая Камера хранения» (25.04.2007).

2

То есть пароходом, ходящим по реке Уссури и подвозящим грузы для строительства железной дороги – Транссиба.

3

Впервые опубликовано на сайте «Новая Камера хранения» (02.08.2013).

4

Единственное исключение – Олейников как редактор детских журналов (в этой области у него был и интерес, и амбиции, отдельные от его стихотворчества). Но собственное его детское творчество – халтура самоочевидная.

5

Осенью 2013 года текстологический вопрос неожиданно прояснился. Окончательная рукопись (слава Богу!) – та, что принадлежала Д. М. Магометовой и передана ею в РНБ. Следовательно – «В ожидании суда бредит городок».

6

Впервые опубликовано на сайте «Новая Камера хранения» (28.10.2002).

7

«Для того ли разночинцы рассохлые топтали сапоги…» – разночинцы топтали, но сам-то автор не из их числа; разночинец не вызывает своих обидчиков на дуэль и не отпускает пушкинских бакенбардов – как Мандельштам в молодости. Разночинец не живет в долг, как Мандельштам всю жизнь.

8

Впервые опубликовано на сайте «Новая Камера хранения» (28.10.2002).

9

И – закономерно – стихотворение «Пир», из которого взята только что приведенная строка, из второго варианта книги изъято.

10

Публикуя эти стихи после смерти