Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

Братьев разняла и ушла луна

Древоточцем невидимого огня

Луна, которая – «как солнышко рисуй с глазами». Луна, на которой якобы мертвые.

Но смерть не одержит победу. Не одержит, сказано вам.

* * *

Чего-то я все-таки не могу понять.

Например, любви к Егору Летову. Всей этой темной, континентальной, без улыбки, азиатской тоски.

Нельзя жить так далеко от моря. Сухой воздух гасит иронию.

Нет, не то чтобы там только и дел было, что пить и умирать.

Там можно писать статьи о Хлебникове и Спинозе. Кандидат филологических наук Виктор Германович Иванов, похожий на актера, игравшего Хлебникова (вот вам и ирония жизни, кстати), отлично это делал.

Но, но, но…

* * *

Почему все-таки Iванiв? Почему Украина? Гилея как земля русского футуризма? Мова как язык (для русского уха) сдвига?

Как единственными жертвами Первой мировой в русской поэзии стали безумный царскосельский неоклассик Комаровский, умерший от ужаса, и самоубийца Божидар, так – не эта ли безумная степная война 2015 года убила русского поэта с псевдоукраинской псевдофамилией? Не с Донца ли долетели снаряды до Оби?

* * *

Кажется, первый рассказ двадцатилетнего Iванiва – единственный с «нормальным» сюжетом? – про мальчиков, съевших в гостях еду, оставленную перед портретом покойника. И покойник появился. Он ушел с ними домой «и дома спрятался». Страшилка. Дальше можно рассказывать, что этот, спрятавшийся, и убил писателя – семнадцать-восемнадцать лет спустя, в пресловутые тридцать семь, или уже тридцать восемь? – выйдя из своего укрытия. Или он уже сам теперь прячется где-то.

Позже он писал не рассказы. А Прозу.

«Город Виноград» – роман воспитания, сдвинутый на переменную величину. Роман воспитания инопланетянина, который изо всех сил хочет быть как все. Но у него три глаза, и он видит сверкающий ад, и растет в нем, как облако.

…Не ходи дальше. Лучше стой на дороге, а тело свое спрячь, оно, набравшее воздуху, как прокушенный мяч, и как тонкая ветка, воткнутая в землю возле чужой ноги. Не ходи туда, смотри, в траве то сякнут, то синеют, зализанные зеленым приближаются или переступают жиром светящиеся изнутри с желваками и бородавками петухи. Не ходи туда, потому что убийцы сидят над убитыми, не дыша, а то померкнет стекло, пройди мимо «торгафии», не делай добра им и нырни, чтоб захлопнулся слух, встань правее, смотри, как ограбили их и теперь тащат баграми под помиральным солнцем до последних домов, сходящихся и тошнотствующих, с каждым шагом выгибая углы под брюхом хромого ледокола, давящего сотни крокодилов, ступающего с пением в хромовых венцах мертвых педрил.

И «Восстание грез», где центром ада/рая/бреда оказывается железная дорога – стержень (отсюда так кажется) зауральского мира, на котором как ягоды на ветке висят города (эту книжку он подарил мне при той нашей встрече в музее Матюшина). И «Повесть о Полечке», и другое.

* * *

Все дело именно в железной дороге. В рельсах.

Новосибирск – порождение царского самодурства. Чего-то (крамолы какой-то) испугавшись или по какому-то хитрому логистическому расчету Транссибирскую магистраль проложили в двухстах верстах от многолюдного, богатого, торгового, университетского Томска. И Томск, став тупиком, начал хиреть. А рядом с мостом через Обь, проложенным в пустом месте, начал расти новый большой город.

Таков, так сказать, дух места.

Можно сказать, что так же развивается искусство. Что оно прокладывает себе путь, минуя (хотя бы частично) уже заданные историей опорные точки.

И история начинается заново в неположенном месте. И рождаются поэты, которые не должны были родиться.

V

Переселенцы[84]

Памяти Асара Эппеля

История такова: в 1950-е годы жил в Москве «непечатный» молодой поэт. В какой-то момент он оставил собственное творчество ради ремесла поэта-переводчика – и в этой области достиг выдающихся успехов. На пятом десятке стал «для себя» писать прозу – и ею-то и остался в литературе.

Про кого это? Про Асара Эппеля? Про его друга Андрея Сергеева? Про еще одного его друга, Сергея Вольфа? В последнем случае, правда, ситуация была зеркальной: начинал Вольф как прозаик, «социализировался» как детский писатель, в зрелые годы состоялся как прекрасный поэт, и происходило все это не в Москве, а в Ленинграде, но в сущности ведь история та же?

Нет. История на самом деле у каждого своя.

Имя Эппеля я узнал в начале 1980-х. Мне было семнадцать – уже достаточно, чтобы понимать: оригинал иноязычного стихотворения и его перевод на русский – вещи совершенно разные. И вот на глаза попались стихи американского поэта-священника еще колониальной поры Эдварда Тейлора, переведенные языком русской поэзии приблизительно той же (чуть более поздней) поры – языком духовных од Ломоносова и его последователей. Вообще-то это не всегда плодотворный путь: в сущности, переводчик перелагает с чужого наречия на чужое, стилизует, остраняет текст… Но в данном случае именно этот путь позволил оживить метафизику Тейлора. Так запомнил я фамилию Эппель. Тогда же прочитал и его переводы старинной польской поэзии – с сохранением экзотического для русского слуха силлабического стиха. Позднее, в 1990-х, Эппель, занимаясь Бруно Шульцем, попытался передать по-русски структуру польской фразы. Это уж нарушение всех канонов: то, что характерно для определенной литературы и не является проявлением авторской индивидуальности, принято (по крайней мере, в случае европейских литератур Нового времени) заменять типичными для русского языка или стиха ходами. Но Эппель был виртуозом «неправильного» перевода, так же как Сергеев – «правильного».

В то время, когда я читал Тейлора, Эппель уже написал свою первую и главную книгу – «Травяная улица». Главную, потому что все последующие – только ее расширение, дополнение к ней, более или менее удачное (с постепенным убыванием лирического дыхания и углублением рефлексии).

Сейчас, через три с лишним десятилетия, понятно, что эта книга – из вершинных явлений русской прозы второй половины XX века. Но свет она увидела лишь в 1994 году. Чуть раньше было напечатано несколько рассказов – в альманахе «Апрель» (1990), петербургском сборнике «Камера хранения» (1991), «Новом мире»… «Знаменитым писателем» (пусть в ограниченном кругу профессионалов и знатоков) Эппель оказался в самом конце жизни.

Интересно, как сложилась бы жизнь Асара Исаевича – и, что важнее, как сложились бы судьбы русской литературы, – если бы «Травяная улица» увидела свет своевременно? Это было не так уж нереально: стремление к живописанию (иногда сентиментальному) малой родины тогда, в конце 1970-х, становилось повальным, фолкнеры, сибирские, абхазские и пр., росли как грибы. Правда, на еврейскую тему существовала «процентная норма», исчерпанная как будто писателем-лауреатом Анатолием Рыбаковым, но ведь у Эппеля евреи составляли только часть