Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

Оказалось, что у него есть собственный голос и собственный путь к тишине. Предмет зависти для мастеров «подпорченной гладкописи», мучительно пытающихся застолбить персональный способ нарушения полугармонии коллективного пользования, и для лирических стратегов, изобретающих себя, а после старающихся воплотить придуманное.

О чем говорит голос? Куда ведет путь? Не история, а примечания к истории. Не жизнь, а снящиеся в ней сны, образующие, однако, едва ли не цельный сюжет.

Снится война. Говорит царско/детскосельский «гений места» – нет, не Пушкин и не Александр Благословенный. «Город Пушкин» с 1940-х годов полон военных частей и училищ. Это и не кавалеристский дух Лермонтова и Гумилева. Просто место дислокации. Бесконечная некрасивая советская война. «Мама при погонах», появляющаяся и исчезающая. Тоска по ней, сиротство, одежда не по размеру.

Мама – а где отец? «Отец до этого ушел». Куда? К «мертвым отцам», которым идут поклониться? Начинаются тщетные поиски отца. Но уже не в тревожном военном мире – в мире каких-то полых вещественностей, чьи названия «появлялись из пустоты и пустоту означали».

открывается выжженная окрестность.

чересполосица, облака.

окрестность, а почему окрестность?

скоро будет река.

скоро из черной воды на свет

выйдем смотреть, как горит земля.

слышишь ли, слышишь – рыбы в листве,

наследники-тополя.

Еще один гений места – призрак Анненского с его вечным устремлением к неопределенности, к негативным определениям, с его тревожной интонацией, с по-галльски гулкой строкой, по-чеховски шуршащей на рифмоидах. Анненский в немыслимом для себя окружении: на бесконечной советской войне и в раю-аду после нее. Может быть, он и есть отец?

Но вот чересполосица пустоты снова сгущается. Теперь – больница, вечный приемный покой с «достоевским светом», чужие дома («…нет, мы не знаем жены твоей Киры, дочери Веры»). Снова появляется мать – и вот что она говорит:

Мальчик-мальчик, сверни-ка шею голубке,

за волосы ее оттаскай, оттаскай.

Залезай-ка скорее под юбки-юбки,

и папу туда не пускай

Отец-мать-дитя с их фрейдистскими отношениями? Трое? Нет.

и не знаешь уже, к кому обратиться.

раз-два-три, где четвертый?

ходит дима-близнец, тревожная птица,

ни живой, ни мертвый.

будто не было детства, купанья в корыте,

разлетевшихся брызг.

ходит дима один в старом кителе,

пограничник границ.

Оказывается, есть еще «близнец», охраняющий границы этого заповедного снящегося мира. Видимо, его взгляда и пули не миновать. Но – вот еще один герой: дитя, сын говорящего; не случайно странным каталогом его бытия заканчивается книга. Если выход в иные миры (в наш, скажем) есть, то лишь у него. Остальные заколдованы вечным военно-дорожно-больничным сном…

Но я чувствую, что веду себя как та билетерша, сообщающая посетителям кинотеатра, что «убийца – дворецкий». Я слишком многое пытаюсь рассказать о мире поэта, а главное – злоупотребляю цитатами. Лишая читателя возможности прочитать стихи Владимира Беляева постепенно, в должном порядке, вслух. Потому что это – большое удовольствие. В том, что касается эвфонии и интонации, Беляев – особенный мастер. И это тем более интересно, что иные его строфы кажутся чуть ли не корявыми, пока не произнесешь стихотворение. Тогда все становится на свои места.

Но бессмысленно говорить о том, что поэт «умеет» – это подразумевается, но все-таки этого мало. Поэт – зона рождения языка. В данном случае он рождается (и начинает воплощаться) на стыке (см. выше) милитаристского дольника и печальных анненских зияний. В области индивидуально смещенного пространства-времени. Под индивидуальным углом остранения/закавычивания, который делает возможной какую-то архаическую сентиментальность, не противоречащую военным снам, составляющую с ними единое целое.

Наше ремесло таково, что ничего нельзя говорить авансом: любой из нас всю жизнь стоит перед угрозой мгновенной немоты, обезъязычиванья, окостенения. Но этот мир в его базовых очертаниях уже есть, эти стихи уже написаны.

«Это прежде всего».

Открытый голос[81]

Алла Горбунова. Альпийская форточка (СПб.: Издательство К. Тублина, 2012)

Третья книга Аллы Горбуновой «Альпийская форточка» вышла не там, где обычно выходят книги значительных современных поэтов – не в «Арго-Риск», не в «Новом литературном обозрении», не в «Русском Гулливере», не в «Айлуросе», а в некоем «Издательстве К. Тублина». Константин Валентинович Тублин – директор крупного, чисто коммерческого издательства «Лимбус-Пресс». В каких с ним отношениях находится «Издательство К. Тублина», почему оно вдруг решило выпустить (при финансовой поддержке городских властей) книгу стихов одного-единственного и при том достаточно сложного для восприятия молодого (но уже не начинающего) поэта и причем тут Союз писателей Санкт-Петербурга, чей ISBN тоже украшает книгу?

Впрочем, это неважно. Книга Горбуновой от этого не становится ни лучше, ни хуже. Поэт всяко отвечает только за свой текст, а также за предисловия и аннотации, на которые он согласился. Предисловий в данном случае нет, аннотация вполне справедливо аттестует 27-летнюю Горбунову как «одного из самых ярких авторов своего поколения». Останавливает внимание лишь одна фраза: «В книге сохранены особенности авторской пунктуации». Вот здесь видно, что сборник готовили к печати люди, к работе с поэзией и вообще серьезной словесностью малопривычные: стихи по умолчанию печатаются с сохранением авторской орфографии и пунктуации, если же поэт в каком-то случае и принял добрый совет редактора, это дело интимное, об этом кричать не принято.

«…Своего поколения…» Поэты, как известно, не ходят взводами, группами, поколениями. Подлинный лирик – сверстник Орфея, Петрарки, Пушкина. Поколения придуманы историками литературы для своего удобства. Все так. Но голоса, которые начинают звучать одновременно, обретают силу в перекличке. От этого никуда не деться. Рано начавшая Горбунова в своем поколении, нынешних «условно тридцатилетних», – из младших (те, кто моложе, начинают в другой ситуации, у них другая история и другие проблемы, их общее поле только формируется, и принципы его формирования пока не вполне понятны).

При всем различии, даже полярности таких ярких, самобытных, самодостаточных «тридцатилетних», как Алексей Порвин, Владимир Беляев, Виктор Iванiв, Ольга Баженова, Василий Бородин, все они сосредоточены на внутренней жизни слова, на ее соотношении с дословесными чувственными и умственными импульсами. Их цель – воплотить смыслы, оформить их, но не высказать от первого лица. Поэт – демиург, строитель, но не оратор и не исповедник. Два поколения казалось (и оказывалось), что поэзия сейчас только такой и может быть, а всякая попытка преодолеть запрет (а попыток было немало) оборачивалась либо провалом в массовую культуру, в «совок», дешевую публицистику, мир фельетонистов и лирических «Верочек» всех возрастов и обоего пола, либо эпигонством, либо игрой с масками.

Но вот