Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

работал инструктором по лыжам. Даже опыт многолетней жизни в Америке в стихах напрямую отражается мало (он зато отражен в прозе Месяца). Мы ощущаем особую остроту эмоциональной и жизненной связи с близкими, которым посвящены стихи (родители, жена, дети, друзья), с неназванным по имени Городом – но для нас эти связи существуют лишь в метафорической форме. Поэт впускает в строку только то, что уже лирически преображено, и то, что он считает себя в силах преобразить. Думается, за этим стоит трезвое понимание того, что сами по себе, вне творчества, мы, люди, не так уж друг другу интересны. Или уважение к поэзии как к особой форме речи, которая только сама выбирает для себя предмет.

Это не значит, что у Месяца нет повествовательных, сюжетных стихов. Но эти стихи, связанные с германской и кельтской мифологией и эпосом, представляют собой другой полюс его поэзии. Это – поиск коллективного бессознательного, в конечном итоге – все та же попытка пробиться к сущности бытия, к его древнейшему слою.

Это наша земля,

и на этой промёрзлой земле

мы охватили два мира

в священной петле,

смешались ржаная мука и сырая зола…

Возможно, эти две стороны поэзии Месяца, чистая лирика и мифологическая лироэпика, сходятся в его песнях, укорененных не в жалкой «бардовской» субкультуре, а в подлинном фольклоре, сельском и городском. Здесь (и только здесь) у него вновь появляется подобие остраняющей полуиронии (даже, я бы сказал, четвертьиронии), поскольку уж очень гротескно и контрастно сочетание архаики и современности в том материале, который Месяц осваивает и переосмысляет:

В городе, во столице,

в городе первого сорта,

выдали девицу, выдали девицу

замуж за чёрта.

Не за воровского чечена,

не за старика с толстой мошною.

Бабка Аграфена, выведи из плена,

побудь со мною…

…Он ходил по кругу кругами.

Он кормил меня пирогами.

В городе столице – нет другой девицы

с белыми такими ногами.

Порою кажется (хотя, может быть, это и не так), что именно в этих стихах-песнях Месяц более всего приближается к той «дорогой простоте», ради которой все мы и хлопочем и которую ни с чем не спутаешь. В первую очередь – с простотой дешевой.

И последнее, что хотелось бы сказать: Вадим Месяц уже более десяти лет выступает как неутомимый пропагандист и бескорыстный издатель чужих стихов и чужой прозы. Как ни странно, эта деятельность не способствует привлечению внимания к его собственному творчеству; поэта начинают воспринимать прежде всего как «культуртрегера», а не как мастера, занимающего собственное, по праву ему принадлежащее место в современной русской поэзии. Хочется верить, что выход книги избранных стихотворений позволит исправить эту несправедливую ситуацию.

Физика тонких пространств[77]

Алексей Порвин. Стихотворения (М.: Новое литературное обозрение, 2011)

Полтора года назад мне пришлось уже сказать несколько слов о поэзии Алексея Порвина – в краткой рецензии на его первую книгу. Тогда это были, в сущности, только слова приветствия новому поэту, самобытному и потенциально значительному. Разумеется, я уже тогда задумывался о том, как этот новый, очень быстро формирующийся мир устроен, но процесс понимания явно находился на начальной стадии. (Я могу лишь согласиться с Олегом Юрьевым, написавшим предисловие к книге: поэт постоянно находится в процессе создания своей поэтики, а прекращение этого процесса означает смерть поэтического организма и переход к существованию на процент; но, добавлю от себя, и читатель постоянно находится в процессе все нового пере-понимания и пере-ощущения чужих стихов; прекращение этого процесса означает равнодушие.)

О поэте Порвине за его недолгую литературную жизнь успели сказать довольно много разного. Николаю Кононову, например, кажется, что «Порвин пишет на особенном зыбком языке, который фиксирует смыслы только в момент говорения; высказанные, они так же быстро исчезают, как вообще свойственно мысли, порожденной напряжением самого процесса осознания». Григорий Дашевский видит в них «отказ становиться, рождаться на свет квазичеловеческой фигурой; и одновременно – отказ подменять эту фигуру вещью, предметом, камнем». Для Юрьева существенна структурная риторичность лирического мира Порвина («Вопросы, ответы, побужения, просьбы, жестоуказания – базовые структурные элементы… этого сада риторических фигур») и его связь (именно через эту риторичность) с «пренатальным», доломоносовским периодом русской поэзии. Наконец, мне в свое время казалось, что стихи Порвина подобны формулам-иероглифам, передающим какие-то базовые соотношения мира, и что этим формулам предстоит постепенно наполниться «вещной плотью и музыкальным гулом».

Сейчас мне кажется, что меня подвела читательская инерция, заставившая проецировать на нового автора то, что я уже знаю об эволюции других, старших поэтов. Стихи Порвина с самого начала были чрезвычайно конкретны и вещны – в своем роде. Это – ни в коем случае не иероглифы. Что же это?

Вот для примера одно стихотворение из новой книги (большой по объему, полностью включающей в себя первую):

Когда проснешься, взгляни вокруг —

твое сердечное тук-тук-тук

опять свидетельствует о том,

что всё неправда, хоть стало сном:

бескостный дым, зазвучавший вниз,

на слух всесилен и слишком сиз;

оформлен плотью приземный слой

тоски не новой и волновой.

Вставай, частицы давя на свет.

На дряблость гари – подмоги нет:

тогда с востока прибудет кость,

сияя тем, что в тебе сбылось.

Но с этой косточкой лучевой

не сделать, матушка, ничего,

и хватке дыма не быть иной,

не стать безжалостно-костяной.

Для того чтобы назвать дым «бескостным», нужно обладать известным предметным зрением, но, в общем, это под силу многим поэтам. Но «кость», прибывающая с востока, причем лучевая и сияющая (то есть, собственно, луч солнца), – это такое физически плотное, увесистое завершение кажущегося мимолетным образа, почти гротескное в этой плотности, какого у других поэтов я не припомню.

Если бы мне сейчас предложили вывести формулу поэтики Порвина, может быть, она звучала бы так: обращение к самому зыбкому, тонкому, трепетному слою ощущений – и способность увидеть и описать происходящее на этом уровне в физической конкретности, глазами какого-то безумного естествоиспытателя. Этот мир на самом деле тяжел, как тяжела муравью травинка; и если, скажем, «нагретый проблеск велосипедного звонка» в себя вбирает «подробности движенья вдаль» – это не развоплощение плотского, а материализация, конкретизация света и движения. Крепость причинно-следственных связей в каждом тексте поневоле и зрительный образ делает исключительно глубоко прописанным – в простом синтаксическом смысле:

…Мешкай знать о вкусе, август,

света, схваченного за

черенок,