Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

Они записаны – будем честны – с разным искусством и разной убедительностью. Но это шумит – процитируем великие и одиозные стихи – «лес человечества». И собственный голос автора, с его опытом и эмоциями, в этом ряду теряет уникальность.

Перед нами больше не исповедь. Только голос. Голый голос.

Не случайно именно голос любимого становится главным мотивом любовных стихов: стихов о любви голоса к голосу. Несчастливой, потому что какая же еще она бывает. У голосов.

Я только хотела

Видеть слышать на фоне закатного варева в раме

Как твой голос лежал словно дивная шлюха меж нами

Улыбаясь сверкая бодлеровской чёрной спиною

Как твой голос как взрыв или солнце стоял предо мною

И:

Пустая площадь, ноздреватая завязь

Сумерек, твой истерический голос в мобильнике

«говори со мной, не говори со мной»

И над всем этим голос сверху, самый главный и страшный. Отвечающий всем – в том числе, например, голодному Пантелееву в его блокадной комнате:

…Я твой гость

Ты мой счёт

Ты всё то, что течёт

Я всё то, что растёт

Я – твой рот, твой род.

Пусто мне и во мне,

Везде солнце, камни,

Ящерицы на стене

Тужат обо мне,

Черноптицы в вышине

Кружат обо мне.

Здесь интересен даже формально-стиховой контраст. В «Бразильских сценах» преобладала строгая силлабо-тоника, а в новых книгах она оставлена для Всевышнего: другие голоса изъясняются акцентным стихом, приближающимся к грани верлибра (но не переходящим ее), с факультативной или иррегулярной рифмовкой. Когда же они выбирают более каноничную стиховую форму, сразу же слышится нечто чужеродное и тривиальное (в стихотворениях про Тынянова и про Ходасевича). И даже понятно, что это за чужеродность: стихотворения эти напоминают Льва Лосева, но без его формально-стихотворческого блеска и эпиграмматической остроты.

Одно стихотворение вызывает попросту огорчение: первое в цикле «Персей».

В Петрограде теперь хорошо лишь одно:

Здесь дворцы, наконец, опустились на дно

И гниют – развлечённо, привольно.

Людям – ловко, и камню – не больно.

Дама с насморком в бедном, но гордом пальто

Демонстрирует пришлым явление то —

Ну-с, посмотрим, в канавке, в канале…

Как прорехи на терпкой эмали,

Сквозь провалы живой, то есть мёртвой воды

Можно видеть затылки, закорки, зады.

Кислотою на чёрных пластинах сады

Выжигаемы медленно, жирно.

Посмотрели – и в Автово, хватит, лады.

Там всё ясно и явно и живо…

Советско-интеллигентскому кокетливому алармизму (а почему он советско-интеллигентский? Надо объяснять? Если надо, то, наверное, не надо) соответствует такая же немудреная и плоская структура лирического высказывания. Но подобное стихотворение на две книги – всего одно. Поэтому с огорчением смешивается недоумение.

Если же отбросить эти случайные примеси, мы увидим строящийся (еще недостроенный, еще недовыраженный, прежде всего на микроуровне, на уровне языка) мир, дополнительные координаты которого заданы первым стихотворением одной книги и последним другой.

Вот – Ариэль, несущий весть Фердинанду.

Твой отец спит.

Твой отец – шар

Красный,

Прибившийся под новым мостом.

Твой отец – стыд.

Он – жар

слепоты, подступающей, когда я смотрю на него:

оболочка тает.

Он косноязычья хлад, как жало выползающий изо рта.

Твой отец ещё жив, но он засыпает.

Посмотри на спящего, Фердинанд.

Струйка слюны стекает по подбородку.

Так змея аккуратно спускается по скале,

Так жирная цепь проливается в лодку.

Он вздыхает, но как-то не наружу, а внутрь:

Скорее звук запирая в себе, чем делясь им с нами:

Он спит, Фердинанд. Лёд мерцает на куцей его губе.

Дыхание – очень маленькая вещь, закруглённая снами.

Мотив отцовства, диалога с живым/мертвым отцом очень важен для Барсковой с ее первых книг начиная. Но читатель явственно слышит здесь отзвук гениального и секретного (не включенного в книги и контрабандой протащенного в два собрания сочинений) стихотворения Бродского: «…Услышь меня, отец твой не убит».

Второе стихотворение – «Над Польшей бывают грозы»:

Сокол, ты стоишь надо всем:

Ты видишь малые штуки —

Видишь рек извороты, расплющенных улиц трюки,

Вот восьмилетние подруги

С укоризною смотрят

На заснувшего внезапно на солнцепёке щенка,

Вот монахиня поспешает на поезд,

Вот младенец проснулся – его щека —

Литографический отпечаток мамашиной кофточки. Повесть

Крошечных невыразимых событий. Святой Франциск

Что-то втолковывает огорчённой улитке.

Сокол, заметив это, кидается вниз:

На разноцветные плитки

Полей, огородов, автостоянок – он возбуждён

Своей работою надзирателя

Своим бескрайним знаньем.

Из костёла Святой Анешки вырывается звон,

Пилигримы – словно при штурме крепости – карабкаются

на холм —

С опозданием, – умиляется сокол – с опозданьем

Мотив птицы, видящей с высоты детей – (да еще пилигримов! Да еще карабкающихся на холм!), тоже более чем узнаваем. Но это не только Бродский. Польша, польские мотивы – все это нераздельно связано с российскими (особенно ленинградскими) 1960-ми. У Барсковой, видимо, какая-то особенная интимная связь с той эпохой, через два литературных поколения. Голоса оттуда вмешиваются в общий диалог, неся собственные несообщения.

Любовь, вещи, тени вещей[79]

Екатерина Симонова. Сад со льдом (М.: Русский Гулливер; Центр современной литературы, 2011)

В русской поэзии последнего поколения место течений и групп, кажется, постепенно занимают территориальные школы. (Как в итальянской живописи Возрождения – флорентинцы, венецианцы, умбрийцы…) Прежде русская поэзия была делом петербуржцев (в первую очередь), москвичей, а также эмигрантов из Петербурга и Москвы и приехавших в Москву и в Петербург провинциалов. Сейчас мы можем говорить, например, об уральской школе, главным центром которой в последние годы неожиданно стал не Екатеринбург, не Челябинск, а Нижний Тагил – уездный город, выросший из старинного металлургического завода. В те годы, когда в Москве возобладала было мода на псевдоспонтанное (на деле не лишенное кокетства) и формально аморфное самовыражение, уральцы сохранили здоровое «ремесленное» отношение к поэтическому тексту, культ имперсональной сделанности. Это – заслуга, но здесь есть и свои опасности. Текст может быть с подозрительной бойкостью сделан, слеплен, завершен на поверхностном уровне, оставаясь полым или – что, конечно, все-таки лучше – искаженным, перекореженным изнутри.

Все