Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

о словах, о речи. Стихотворение «Это маслице на сердце…» связано с одной из ключевых мифологем современной русской культуры – «еврейской бабушкой». Но бабушка (может быть, собирательная) присутствует лишь в качестве оставшихся от нее слов, и даже не слов (тут уровень дробления еще меньше) – звуков:

Ты пришел в новом пальтишке?

Не слова – звуки, скорее.

Может, ему в этом звуке-пальтишке

Было потом теплее.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Нэй-нэй, нэй-нэй, нэй-нэй-нэй,

Нэй-нэй, нэй-нэй, ню-ню-ню…

Ih hob nit farshtejn di verter, nej-nej-nej,

Ih gedenk nor dir zingen, bobeniu

Здесь, конечно, некий трагический культурный парадокс, потому что внук отвечает бабушке на ее родном языке, которого он не понимал (то и отвечает, что не понял слов, а запомнил только напев, точнее даже, сам факт пения) и который выучил (чтобы переводить с него стихи) через много лет после бабушкиной смерти. А в контексте творчества Булатовского особенно интересно, что поэт отказывается от своего высокого галльского бэкграунда («розы Парни» и «розы Малерба», много лет переводившийся Верлен) ради культур, считающихся в европейской традиции маргинальными: кроме еврейской поэзии на идише (Булатовский увлекся ей несколько лет назад, и сейчас он – один из двух или трех квалифицированных специалистов по этому вопросу, имеющихся налицо в России), это поэзия Польши и Чехии. Поэт, чей образ проходит через всю книгу – Константы Ильдефонс Галчинский, краковский полу-Верлен, полуХармс, которого много переводили у нас в 1970–1980-е годы, а ныне в посткоммунистической Польше, кажется, подзабыли и чуть ли не подвергли посмертному остракизму. У Галчинского, его чешского современника Витезслава Незвала, у еврейского хулигана и насмешливого мистика Ицика Мангера Булатовский учится плебейской дерзости. «Господи, помилуй шарлатанов, потому что ты такой же шарлатан» – так заканчивается в переводе знаменитое стихотворение Галчинского. У Булатовского этот образ трансформируется в какой-то космический и клоунский сон:

– Восемнадцать миллионов

Триста сорок тысяч!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

– …саксофонов, лампионов

Ангельских количеств,

Тесных столиков, запястий,

Вспышек сигареты,

Догорающей от страсти:

Где ты? Где ты? Где ты?..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

– Я-то здесь, а в эпицикле

Где-то, где-то, где-то

Попугай на мотоцикле

Чапает в Черетто.

Только что процитированное «Шарлатаны, шарлатаны…», как и другое стихотворение, «Проспект», довольно резко выламываются из книги, притом что это, возможно, лучшие в ней стихотворения, или – одни из лучших. Но это – уже не стихи о кувыркающихся, самозначащих словах. Это – стихи-сны о каком-то опасном и огромном мире, за пределами которого находится автор. Этот мир и во сне увиден с ошеломляющей отчетливостью. Мы верим этому сну:

…Что подметочки поют

Тут, и там, и там, и тут?

Что там ловкие подковки вдоль поребриков куют?

Что танцуют? Вальс-бросок?

Марш-фокстрот? Канкан-рывок?

Что так сердце в ритме скерцо потихоньку ёк-ёк-ёк?

Может быть, приехал цирк —

Лошадиный слышен фырк.

Что ж так резво, что ж так трезво эти глазки зырк-зырк-зырк…

Может быть, это сон, снящийся в бреду, в морском карантине, под желтым флагом. «Закрой глаза и: Navigare necesse est»… Поплывем… Куда ж нам плыть? А вот туда, в этот смешной и страшноватый, мультипликационный соседний мир, который и нам очень интересен, и мы хотим, чтобы поэт взял нас туда с собой. Может быть – в следующий раз. В следующей книге. Пока хватит с нас нескольких коротких снов – как бы развернутых вариантов тех микросюжетов, которые рождаются непредсказуемым сочленением голых «словечек». От слов – к снам; вот еще одна непроизвольная игра, еще один каламбур, порождающий новые смыслы.

Но если бы эта книга Булатовского почему-либо оказалась последней (а это уже не так – после того как «Карантин» был отдан в издательство, поэтом написано немало, и кое-что уже опубликовано) – его место в русской поэзии все равно было бы прочным. Лучшие стихи «Карантина» обладают уникальным свойством, присущим далеко не всем хорошим стихам: они стали обстоятельством, которое необходимо учитывать теперь человеку, пишущему по-русски. Принимая или отвергая их, восхищаясь ими или оценивая их скептически – но просто учитывать, что на нашем языке такие стихи были, что такие стихи бывают. Думаю, это и называют новаторством.

И это настолько важно, что те жертвы, на которые временами идет поэт, более чем оправданы. Жертвует он иногда широтой и силой дыхания (а свидетельство тому, что дыхание у него от природы широкое и сильное, и «Проспект», и «Шарлатаны, шарлатаны…», и первое стихотворение книги, и практически все лучшие стихи «Полуострова»). Он как бы подверстывает себя к упомянутому в одном из стихотворений Яну Сатуновскому (чья поэтика была идеально приспособлена к свойствам его индивидуальности: безупречное чувство языка и интонации при слабом дыхательном горле). Жертвует он широтой зрения, многозвучностью, которые в «Полуострове» были. Готовность к таким жертвам – тоже признак значительности. Дюжинное дарование робко держится за каждое свое достижение и умение. Крупный художник разучивается и рискует; уже сделанное им – не узда и не закон для него, но оно может стать законом для других.

Слова и не-слова[75]

Игорь Булатовский. Читая темноту. Стихи 2009–2012 (М.: Новое литературное обозрение, 2013)

Игорь Булатовский. Ласточки наконец. Июнь 2012 – январь 2013 (New York: Айлурос, 2013)

1

Есть по меньшей мере три способа говорить о стихах (именно о стихах, разумеется, а не о сопутствующих идеологических и культурологических материях).

Во-первых, есть критики, которых занимает развитие поэтического языка как такового. Им кажется, что он каким-то образом, сам по себе, развивается и что отдельные стихотворения отдельных поэтов – лишь артефакты, демонстрирующие это развитие, источник примеров. Эти критики ищут «новизны» в отдельных стилистических приемах, ритмических ходах или образных структурах, не думая о том, как работают они в конкретной поэтической системе и вообще работают ли. Путь этот кажется мало осмысленным – в том числе и потому, что при измерении «средней температуры по больнице» в сфере внимания оказываются в первую