Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

Невод в 9

3 и 5 линий.

А то – шепчут какие-то убаюкивающие заговоры:

За совиный обол

Я тебе покупаю пол-

Черепахового… никому,

Ни одной и ни одному.

За деление пополам

Я еще половину дам

Утопающим судам,

Цветущим садам,

И невыносимым следам…

А то просто наблюдают рождение и гибель прекрасных мелочей мира:

Боинг, выдохнувший «О Аллах!»

Дымом – пиниям в облаках,

Черемухам в белых чалмах,

Ночи, подымающей вуаль

Звезд – вот чего жаль.

Но иногда с башни видятся вещи куда более страшные и тревожные.

Мрачно Ангел

Смотрит исподлобья

Как на танке

Снегом на угодья

Валит Жуков —

Это для жуков.

Папа, мука,

Сумерки богов.

В этих строках сошлись два очень важных cюжета творчества Кононова. Во-первых, любовь-обида-зависть-жалость к Отцу (то очень реальному, бытовому – «папе», то почти мифологическому). Издатель психоаналитической литературы, Кононов, несомненно, прогнозирует и провоцирует лежащие на поверхности толкования. Это, пожалуй, относится и к гомоэротическим нотам (которые Кононов упрямо вводит в свои стихи и прозу и которых расположенные к нему критики – в том числе скрупулезный Курицын – старательно не замечают). На мой взгляд, эти мотивы могут быть интерпретированы в том числе как маскирующее и претворенное отражение подлинной лирической темы поэта – любви к Себе-Другому, двойнику, обитателю зазеркалья.

Там сам Кононов Коля, о стыде позабыв,

На меня поглядел с темной лаской…

Второй сюжет – это «сумерки богов». Накануне «гибели богов». Холодная, мускулистая, безжалостная, «фашистская» красота под напором железных жужелиц Жукова – мести униженных и оскорбленных плебеев. Кажется, этот Рагнарек-1945 постоянно присутствует в стихах Кононова как трагическая возможность, угроза, напоминание. Хотя в реальности поэт (в последнее десятилетие) скорее горяч, чем патетически-холоден. Я обещал еще раз процитировать Курицына. Цитирую: «Элементы мира по-прежнему холодны (точнее, горячо небрежны) друг к другу („Ангел ангелу никто, и это мука“), но теперь им вдобавок становится тесно». Это про «Змей». В новой книге Кононова «элементам мира» тесно не так – ведь им отдан целый город.

Что происходит в городских кварталах? Что и должно: там жарят снедь и торгуют телом, ходят пареньки с ножами, в балаганах показывают уродов – комсомольцев-близнецов Унылко. Улицы загнуты замысловато, иногда – до излишества.

В заведеньице одном – не то в цирке, не то в театрике,

не то в курильне,

Возле соляного порта утром в день воскресный мне

приятель показал

Ради развлеченья совершенно безобидную забаву —

новыми не более десятки,

Ощущенья – будто на козловом кране через ленту

раскаленного металла переносят.

Путь к кузминской «вещице, подарку от друзей» (именно сюда восходит мотив) короток – иди прямо, не сворачивая, пока не разобьешься о стеклянную стену. А в стихотворении Кононова есть лишь секрет, а не тайна. Тайну в данном случае убило многословие… в котором обвинять Кононова странно – ему, как барочному поэту, образная и словесная избыточность вроде как бы и полагается.

В Таллине есть башня – Кик-ин-де-Кек («Загляни в кухню»). Оттуда и впрямь было видно, что делается на кухнях горожан. Так и наш поэт иногда прямо с башни нюхает запахи стряпни – физиологической жизни «низа». Иногда спускается вниз. Многие его «горизонтальные» стихи – своего рода отчеты о странствиях обитателя башен по городским улицам. Часто эти странствия небезопасны. Собственно, их ценность для нас как раз и измеряется их небезопасностью. Кононов гедонист, и это прекрасно: на любопытных гедонистах держится если не жизнь, то культура. Но гедонист со страховкой в кармане – не поэтичен, даже если его переносят через ленту раскаленного металла. Это может быть просто экстремальным туризмом.

Понимает ли это сам поэт? Думаю, понимает. Не случайно книгу (после стихов про европейские путешествия, где этот соблазн сильнее всего) завершает стихотворение про эрмитажного тициановского Св. Себастьяна с четырежды повторенной заключительной строчкой:

Где жар не меркнет

Где жар не меркнет

Где жар не меркнет

Где жар не меркнет

Хочется видеть в этой строке автохарактеристику и обещание поэта, вступившего в пору настоящей зрелости.

Сила выдоха[72]

Мария Степанова. Физиология и малая история (М.: Прагматика культуры, 2005)

Когда-то поэзия делилась на эпическую – повествующую, горизонтальную – и лирическую, взлетающую. Цель лирика – максимально замедлить время внутри строки, строфы и стихотворения в целом, а в идеале – остановить его. Время лирики всегда медленнее времени окружающей жизни (а дыхание лирика, наоборот, быстрее нормы). Время эпоса быстрее житейского (а дыхание эпика-стайера, напротив, замедляется) – при этом его скорость в гораздо большей мере подвластна воле автора. Магическая природа искусства – именно в управлении временем, которое и позволяет художественному тексту пережить свою эпоху.

В XX веке быстрое время нарратива в чистом виде ушло в прозу. Попытки создать современный стихотворный эпос приводили к неудачам, самым разным по форме – от «Кантос» до «Спекторского», – но одинаковым по сути: послекатастрофный лирический выдох сбивал размеренное эпическое дыхание, вызывая склеротическую остановку повествования. Однако этим «двоевременьем» внутри стихотворения можно тонко и точно управлять. Аналогия такая: после сорока лет небольшая близорукость исчезает, сводится на нет прогрессирующей дальнозоркостью, но сильная – остается, а дальнозоркость развивается одновременно с ней; для таких одновременно близоруких и дальнозорких людей делают специальные очки: в верхней части двояковогнутые, в нижней двояковыпуклые. Именно так построено лироэпическое стихотворение. В России второй половины XX века лироэпики – зрелый Бродский, Елена Шварц, Сергей Стратановский, Ольга Мартынова; чистые лирики – Леонид Аронзон, Сергей Вольф, Иван Жданов, Олег Юрьев.

Но стихи, с которых начинала лет пятнадцать назад Мария Степанова (в то время они несколько раз появлялись в периодике, в том числе в 1993 году в журнале «Знамя»), нельзя было отнести ни к одной из этих двух категорий. Это были просто куски поэтического вещества, еще не остывшего, не оформившегося. Дыхание, исходившее от этих стихов, было таким сильным и горячим, что не мешали ни структурная фрагментарность, ни непроработанность фактуры. Эти «юношеские недостатки» быстро исчезли, но неизбежный выбор пути оказался сопряжен с определенными жертвами.

В стихотворениях середины 1990-х годов, вошедших в книгу «О близнецах» (2001), Степанова – чистый лирик, камерный по темам и «языковой» по складу. Чувство родной речи, ее полутонов, оттенков, пахучей плоти слов и их ворсистой изнанки в этих стихах –