Богословие истории как наука. Опыт исследования - Михаил Легеев

Совсем в другом контексте проявляет себя история в такой богословской науке как патрология; предмет этой науки простирается в ткани истории, но имеет личностное измерение и превышает собой саму эту историю[1075]. Патрология имеет своим предметом не общие закономерности, а именно конкретное ипостасное бытие – той или иной личности, той или иной общинной жизни, выражаемой в тенденциях и школах, и, наконец, выше всего этого – Предание Церкви во всей своей неделимости, полноте и жизни Духом Святым, представляющее всецелую историческую жизнь Церкви.

Но богословие истории не призвано исследовать конкретного человека, конкретную общину и даже конкретную целостность и жизнь всецелого Предания единой Церкви. Его предмет затрагивает общие понятия, общие закономерности исторического пути отношений человека и Бога, будь то закономерности исторического пути человека как такового, общины как таковой или единой Церкви.

Было бы неверно поэтому ограничить богословие истории и историософскими концепциями христианских авторов – которые ограничиваются изучением смысла и закономерностей всеобщей истории, то есть внимание которых направлено исключительно к макропроцессам, – самый яркий пример которых даёт монументальный труд блаж. Августина Иппонского «О граде Божием». Оперируя общими понятиями, богословие истории должно уделять одинаковое внимание истории, историческим процессам и закономерностям любого масштаба – от жизни отдельного человека до макрособытий вселенской истории и жизни всего мира.

Гораздо ближе и логичнее к эпицентру такого направления в богословской науке как богословие истории могло бы подойти синергийное богословие, изучающее «синергийный диалог» Бога и человека, протекающий в истории[1076]. Святоотеческое аскетическое богословие, христианская антропология и экклезиология, впрочем, как и христианская историософия, на наш взгляд, могут представлять собой те пограничные области, на стыке которых проступают контуры богословия истории, которое, тем не менее, может быть отнесено к совершенно отдельному направлению в богословской науке.

1.3. Методология

Методологически богословие истории призвано быть вспомогательной наукой, «обслуживающей», прежде всего, догматическое богословие, с которым оно оказывается связано наиболее тесно.

Несмотря на свой систематический характер, догматическое богословие в самой своей внутренней системе и структуре имеет значимый исторический компонент, и он связан именно с принципиальным историзмом христианского учения вообще. Так, исключая вводный раздел и учение о Святой Троице, догматическое богословие, следуя определённой исторической логике, подразделяется на последующие внутренние разделы:

1. протология и амартология,

2. христология и сотериология,

3. экклезиология и эсхатология.

Подобная структура догматического богословия была сформирована ещё Оригеном в III веке, опиравшимся на традиции александрийского богословия и более раннего – апологетов. Учение о начале, середине и конце истории Климента Александрийского[1077] имеет два несомненных следствия в последующей христианской мысли: «макромасштаб» истории становится своеобразной «системой координат» зарождающегося догматического богословия, тогда как «микромасштаб» личной истории отдельного человека становится предметом внимания зарождающегося же богословия аскетического; оба глобальных направления в богословии в своих наиболее общих контурах формируются Оригеном, а впоследствии коррелируются, исправляются и наполняются святоотеческой мыслью.

Вырастая на почве христианского историзма, догматическая и аскетическая мысль сохраняют его в себе как некий важный и неизменный фон, как некое ненавязчивое присутствие, во многом связующее воедино как сами эти области научно-богословского знания, так и их внутренние разделы. Последующая постепенная интеграция этих направлений мысли друг с другом[1078] – с неизменно руководящей ролью догматического компонента – определит преимущественное значение богословия истории именно для догматического богословия, несмотря на его в целом более широкий междисциплинарный характер. Особенная же связь именно экклезиологии – как раздела в догматическом богословии – с богословием истории будет обусловлена спецификой актуальных догматических вопросов нашего времени. Эта связь, как с догматическим богословием в целом, так и с экклезиологией в частности, может почитаться важной особенностью метода богословия истории.

В силу вышеобозначенного «ненавязчивого присутствия» в ключевых разделах богословия исторического компонента в общем и целом, богословие истории оказывается способно к гораздо большему синтетизму, чем, возможно, любая из богословских наук. В этом коренится его актуальность сегодня, то есть в то время, когда интеграция составляет «тренд» в любых областях – жизни, практики и науки[1079], – из какового общего правила не является исключением и богословие.

Как это ни парадоксально, специализация знания и его интеграция сегодня представляют собой взаимосвязанные и одновременно протекающие процессы, несмотря на всю их кажущуюся противоположность. Появление новых наук, представляющих узкую специализацию, оказывается способным служить интеграционным процессам, протекающим как в магистральных научных направлениях, так и в науке в целом. Время предельных вопросов порождает неоходимость более интегрального видения, и тогда появляются новые научные направления, как междисциплинарного и вспомогательного характера, так и стоящие на стыке традиционных наук. В научно-богословской области мы можем привести в качестве иллюстрации этого явления такие научные направления как «богословие образования», «богословие личности», «богословие материи» и др., заявившие о себе буквально в последнее десятилетие. На наш взгляд, особое, не менее значимое место в структуре богословских наук должно принадлежать и богословию истории.

Глава 2. Понятийный аппарат

«Слово человеческое – опасная и очень гибкая вещь»[1080].

2.1. Введение

Православное богословие традиционно признает, что ещё в IV веке отцами каппадокийцами, в процессе триадологических споров, был заложен фактически универсальный понятийный аппарат догматического богословия, необходимый на все времена и для всех разделов догматики.

С другой стороны, остаётся таким же историческим фактом, что в другие области, разделы вероучения Церкви, следующие за триадологией, этот аппарат вводился и в них осваивался постепенно – в том числе не без ошибок выдающихся богословов, даже святых людей, – причём каждый раз в конечном итоге Церковь осознавала важность точного, строгого употребления основных догматических категорий (в том или ином богословском контексте).

Сейчас – можно сказать, на наших глазах – подобные процессы происходят в области экклезиологии, то есть в той области догматической мысли, перед которой уже наше время ставит предельные вопросы. Точно также когда-то, в тот или иной исторический момент времени, столь же предельные вопросы вставали перед церковной мыслью в отношении триадологии, христологии или пневматологии. Богословие истории, способное выступить регулятором современной экклезиологии, имеет перед собой, прежде всего, те же самые проблемы использования точного понятийного аппарата, что и сама экклезиология, а потому проблемную область и основания понятийного аппарата богословия истории надлежит искать именно в экклезиологии.

2.2. «Богочеловеческая природа Церкви»?

У целого ряда выдающихся богословов XX века, таких как прот. Г. Флоровский[1081], преп. Иустин Попович[1082], прот. С. Булгаков[1083], протопр. Н. Афанасьев[1084], протопр. А. Шмеман[1085], митр. Антоний (Блюм)[1086] и других, мы встречаем выражение «Богочеловеческая природа Церкви» («Богочеловеческая сущность