Энгельс и языкознание - Рубен Александрович Будагов

социального как надчеловеческой, находящейся вне людей и противостоящей людям, имеющей самостоятельное бытие некоей мистической силы в виде гумбольдтовского национального духа и т.п., оказалось фантастическим измышлением.

Реальным содержанием социального оказалось лишь общественное отношение самих индивидов, их отношение друг к другу и их связь друг с другом в действительном жизненном процессе.

Для языкознания как науки, изучающей одно из наиболее универсальных явлений общественного организма, это положение Маркса и Энгельса имеет первостепенное методологическое значение. Оно явилось предпосылкой подлинно исторического подхода к языку и разрушило ряд нелепых представлений, бытовавших в философии языкознания вплоть до 60 – 70-х годов прошлого столетия. К таким представлениям относилась, в частности, натурфилософская концепция двух периодов в развитии языка – доисторического периода образования форм, когда создается внешняя логическая стройность языка[35], и исторического периода – периода разложения этих форм. Высмеивая такое, ни на чем, кроме философской спекуляции, не основанное расчленение единого процесса истории, Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии» иронически указывали на великую историческую мудрость немецких философов,

«которые считают, что там, где им не хватает положительного материала и где нет места для теологической, политической или литературной бессмыслицы, там нет и никакой истории, а имеется лишь „предисторическое время“; при этом мы не получаем никаких разъяснений относительно того, как совершается переход от этой бессмысленной „предистории“ к собственно истории»[36].

С другой стороны, Марксом и Энгельсом был утвержден материалистический подход к пониманию речевой деятельности индивида, поскольку формы этой деятельности, как выражение общественной связи людей, определяются уровнем общественных отношений и формами общения конкретной исторической эпохи. Таким образом, языкознание, в особенности такие его аспекты, как семасиология, социальная и территориальная диалектология, глоттогония, которые при анализе явлений языка не могут не учитывать природу и характер человеческого сознания, общественную практику говорящих индивидов, исторические формы их связи друг с другом и роль в глоттогоническом процессе классов, племен, наций и т.д. как объективно и исторически складывающихся форм общности людей, только в марксистской концепции человека получило свое подлинное философское обоснование.

В свете этой концепции становится, в частности, ясным, что важнейшие направления языкознания конца XIX – начала XX в. односторонне разрешали проблему социального в языке. Ставя эту проблему, младограмматическое и фосслерианское направления противопоставляли личность как центр общественной жизни коллективу, не учитывая, что и психический склад говорящего и его эстетическая деятельность находят свое объяснение лишь в исторических свойствах общества, в котором индивид существует как человек. Соссюрианское направление, выдвинув антиномию речи и языка, исходило, наоборот, из примата коллектива, навязывающего индивиду нормы его речи. Это направление не учитывало, что язык, как норма, лежащая в основе речи, является исторической категорией, результатом взаимодействия говорящих индивидов, формы которого определяются конкретными условиями исторического процесса. Резко противостоит марксизму и бихевиористская концепция Блумфилда, в которой язык как общественный институт обусловлен не социальными отношениями, а биологическими свойствами человека.

Установив опосредованную зависимость речевой деятельности человека от отношений между людьми, порождаемых их производственной деятельностью, марксизм ввел в языкознание понятие социальной обусловленности языка. Наиболее непосредственное выражение этой обусловленности мы находим в семантических процессах в системе конкретного языка, в социальной и территориальной дифференциации языка, в исторически сменяющих друг друга формах его общности.

Анализируя процесс номинации в первобытном обществе, Маркс в «Критических замечаниях на книгу Адольфа Вагнера» подчеркнул, что словесное обозначение, которое получал тот или иной предмет, возникало отнюдь не в результате теоретического осознания предмета созерцающим его человеком, которому, по мнению Вагнера, свойственно было стремление довести до ясного сознания и понимания отношение внешних благ, т.е. предметов внешнего мира, к потребностям людей. Люди, указывает Маркс, начинали отнюдь не с выяснения своего отношения к предметам внешнего мира, а с овладения этими предметами для удовлетворения своих жизненных потребностей. Так как этот процесс повторялся и запечатлевался в мозгу у людей, то они научились и «теоретически» отличать один предмет от других и на известном уровне развития

«давали отдельные названия целым классам предметов, которые они уже отличали на опыте от остального внешнего мира».

Следовательно, словесное обозначение предмета возникало не в силу анализирующей, синтезирующей и т.д. деятельности человека, а как отражение и выражение опыта, накопленного в результате повторяющейся материальной деятельности при наличии определенной общественной связи. В противоположность Вагнеру, для которого образование отвлеченного значения есть лишь мера оценки теоретизирующим человеком предметов внешнего мира, Маркс видел в обобщенном значении слова, т.е. в понятии, которое обозначалось словом, застывшее общественное отношение, осознанное в практике жизненного процесса и закрепленное в мозгу человека.

В условиях развитого классового общества производственные отношения выступают также в качестве правовых и политических отношений и в рамках разделения труда получают в сознании индивидов самостоятельное существование. Так как все отношения выражаются в языке в виде понятий, то

«эти общие представления, кроме их отмеченного значения в обыденном сознании, приобретают, – как пишут Маркс и Энгельс, – еще особое значение и развитие у политиков и юристов, которых разделение труда толкает к возведению этих понятий в культ и которые видят в них, а не в производственных отношениях, истинную основу всех реальных отношений собственности»[37].

Так возникают классовые различия в употреблении слов-понятий, семантическая структура которых в языке буржуазных идеологов получает определенную социальную окраску и направленность.

«Буржуа, – писали в связи с этим Маркс и Энгельс, – может без труда доказать, исходя из своего языка, тождество меркантильных и индивидуальных, или даже общечеловеческих, отношений, ибо самый этот язык есть продукт буржуазии, и поэтому как в действительности, так и в языке отношения купли-продажи сделались основой всех других отношений»[38].

Но и общенародное значение слова-понятия, закрепленное в «обыденном сознании», как показал Энгельс, есть продукт истории и видоизменяется по мере изменения общественных отношений. Забвение этого приводит к подмене действительного значения слова, какое оно получило в результате исторического развития, этимологическим значением. Реальное содержание исторических отношений, обозначенных словом, тем самым искажается. Употребление Фейербахом слова религия в значении связи, т.е. в его первоначальном значении, для обозначения любви, дружбы и вообще всякой связи между людьми, Энгельс, как известно, назвал этимологическим фокусом и последней лазейкой идеалистической философии. Таким же фокусом, с его точки зрения, являются попытки превратить греческого басилевса «в монарха в современном смысле слова» или германского кунинга в современного короля (König), ацтекского военачальника в современного владетельного князя и т.д. Описывая родовые отношения в древнем Риме, Энгельс указывает, что римский rex точно соответствовал греческому басилевсу, но не был «почти самодержавным царем, каким его изображает Момзен», и