Энгельс и языкознание - Рубен Александрович Будагов

«Что последнее слово, – пишет Энгельс, – как первоначально и немецкое Fürst (означает то же, что по-английски first, по-датски förste, то есть „первый“), означало также старейшину рода или племени, явствует из того, что готы уже в IV веке имели особое слово для короля последующего времени, военачальника своего народа: thiudans. Артаксеркс и Ирод в библии, переведенной Ульфилой, никогда не называются reiks, а только thiudans, государство императора Тиберия – не reiki, a thiudinassus. В имени готского тиуданса, или, как мы не точно переводим, короля Тиударикса, Теодориха, иначе говоря, Дитриха, оба эти обозначения слились воедино»[39].

Такое же искажение реальных исторических отношений наблюдается в том случае, когда древнему слову приписывается современное значение. Вот типичный пример. В. Леман в социолингвистическом исследовании протогерманской лексики, унаследованной от протоиндоевропейской эпохи и отражающей социальный и экономический статус говорящего, вслед за Э. Бенвенистом утверждает, что существует прямая связь между прото-и.-е. pekus и готск. faihu ‘деньги’, ‘скот’ и что основным значением этого слова в протоиндоевропейском было, якобы, обозначение личного движимого имущества[40]. Если это утверждение двух видных современных компаративистов принимать всерьез, то можно думать, что в протоиндоевропейскую эпоху существовали примерно те же экономические и социальные отношения, что и в современном Техасе или в современной Франции.

Характер общественных связей, специфический для каждой исторической эпохи, определял, в свою очередь, формы существования и функционирования языка и процессы дифференциации и интеграции в его развитии. Работы Энгельса, относящиеся к 80-м годам, в которых была исследована эта фундаментальная для социологии языка проблема («Происхождение семьи, частной собственности и государства», «Франкский диалект», «О разложении феодализма и возникновении национальных государств»), раскрыли на основе огромного исторического материала органическую связь лингвистической диахронии с диалектикой реального исторического процесса и наполнили новым содержанием важнейшие понятия глоттогонии.

Характеризуя закономерности мирового глоттогонического процесса, Энгельс в упомянутых работах показал, что этот процесс является составной частью общественного развития в целом и определялся, как и вся история общества, двумя типами связей – родовыми связями доклассового общества и связями, возникшими в пришедшем ему на смену классовом обществе, организованном в государство, в котором народ для общественных целей разделяется

«не по родственным группам, а по проживанию на одной территории»[41].

Такая постановка вопроса предполагает, что для каждой из этих двух основных эпох в развитии человеческого общества – Энгельс их называет старым обществом и новым обществом[42] – характерны свои специфические исторические закономерности развития языков, обусловленные тем, как писал он в одном из своих поздних писем,

«что весь великий ход развития происходит в форме взаимодействия (хотя взаимодействующие силы очень неравны: экономическое движение среди них является самым сильным, первоначальным, решающим)»[43].

В упомянутых выше трех работах Энгельса мы находим конкретное описание этих закономерностей применительно к разным историческим эпохам.

Главной закономерностью существования и развития языка в эпоху старого общества, когда все общественные отношения людей и формы их общности определялись родовыми связями, была, как отчетливо показал Энгельс в книге «Происхождение семьи, частной собственности и государства» на примере северо-американских индейцев, древних греков, италиков, кельтов и германцев, неразрывная связь глоттогонии и этногонии. Каждому племени, подчеркнул Энгельс, свойствен особый диалект:

«племя и диалект по существу совпадают; новообразование племен и диалектов путем разделения происходило в Америке еще недавно и едва ли совсем прекратилось и теперь»[44].

Этот процесс являлся мировой тенденцией развития, но в разных районах разнился в силу различных исторических условий.

«Образование различных диалектов у греков, скученных на сравнительно небольшой территории, – отмечал Энгельс, – получило меньшее развитие, чем в обширных американских лесах; однако и здесь мы видим, что лишь племена с одинаковым основным наречием объединяются в более крупное целое, и даже в маленькой Аттике мы встречаем особый диалект, который впоследствии стал господствующим в качестве общего языка для всей греческой прозы»[45].

Детальное изучение этой, длившейся многие тысячелетия, глоттогонической эпохи путем исторического сравнения языков, сохранивших родственные связи периода родового строя, или путем типологического сравнения языков, утративших или утрачивающих эти связи, имеет исключительно важное значение для науки о языке. Эпоха родового строя создала доисторическую основу лингвистической карты мира и современную картину генетических и типологических отношений языков.

«На примере североамериканских индейцев мы видим, – писал Энгельс, – как первоначально единое племя постепенно распространяется по огромному материку; как племена, расчленяясь, превращаются в народы, в целые группы племен, как изменяются языки, становясь не только взаимно непонятными, но и утрачивая почти всякий след первоначального единства»[46].

Проблема языковых семейств не нашла, как известно, однозначного решения в истории сравнительно-исторического языкознания. Схеме родословного древа индоевропейских языков А. Шлейхера, который, по аналогии с библейской родословной народов, свел все разнообразие форм языкового развития к бесконечному членению, к движению от единства к множеству, уже в начале 70-х годов была противопоставлена волновая теория И. Шмидта, подчеркнувшего значение географических контактов родственных языков. Позднее И.А. Бодуэн де Куртенэ указал на огромную роль смешения в языковом развитии и подчеркнул, что историческую связь между языками создает не только генетическое родство, но и сродство, возникающее в процессе контактирования соседствующих языков. В современной компаративистике сформулирована также возможность двух моделей образования языковых семейств, одна из которых, как пишет один из исследователей, характерна для индоевропейских языков, когда части первоначального языкового единства получали развитие в разных направлениях, а другая характерна для алтайских языков, когда лингвистическая общность складывалась при определенных жизненных условиях в результате сближения первоначально неоднородных языковых компонентов[47].

Таким образом, развитие науки внесло существенную поправку в метафизическую схему Шлейхера и значительно углубило исторический подход к изучению языков на ранней, дописьменной ступени их существования. Однако в контексте концепции Энгельса все эти формы развития языка представляют собой лишь возможные частные случаи, так как реальное существование языка может быть самым разнообразным в зависимости от конкретных исторических условий.

Решающим фактором в комплексе взаимодействующих сил, определяющим развитие языка в доклассовую эпоху, являлись родовые связи. Но узы родства могли главенствовать в глоттогоническом процессе только при крайне низком уровне производительных сил, и поэтому более крупных объединений, чем племя, подавляющее большинство американских индейцев не создали. Описывая существование индейских племен на низшей ступени варварства, Энгельс говорит о немногочисленных племенах, которые были отделены друг от друга обширными пограничными полосами, ослаблялись вечными войнами и заключали союзы с родственными племенами