Энгельс и языкознание - Рубен Александрович Будагов

только в случае временной нужды. По миновании нужды эти союзы распадались. И только пять ирокезских племен в штате Нью-Йорк создали длительный союз, завоевавший окружавшие их значительные пространства; население завоеванных земель при этом отчасти было выгнано, отчасти обложено данью. Описываемые Морганом и Энгельсом обстоятельства, являясь типичными, конечно, не для одной только Северной Америки, создавали крайнюю неустойчивость племенных языков и родовых диалектов. Родственные языки и диалекты легко сплачивались, образуя компактные лингвистические ареалы, и вместе с тем легко распадались. Распад приводил, в случае длительного самостоятельного существования, к отчуждению и отрыву отколовшегося языка от старого лингвистического единства и даже к полной утрате старых связей. В других случаях могли возникать различные типы смешения отколовшихся в результате распада старого языкового единства племенных и родовых языков с языками более далеких родственных группировок, а при встрече с неродственными племенами – усвоение языка победителей.

О том, что это так, свидетельствует древняя лексика индоевропейских языков. Словарь каждой группы индоевропейской семьи языков обнаруживает в своем составе пласты, общие то с одной, то с другой родственной языковой группой. Анализ этих лексических пластов показывает, что они создавались в эпоху контактов данного языкового ареала с другими ареалами и относятся к разным периодам исторического развития данного ареала. Рассматривая с этой точки зрения, например, германские языки, можно установить, что в течение длительной истории своего существования они контактировали в более древнюю эпоху с балтийским индоевропейским языковым ареалом и отчасти с италийским ареалом, в более поздний период – с латинским и кельтскими языками. Следы этих контактов легко прослеживаются в специфических германо-балтийских обозначениях трудовой деятельности: сдирать шкуру, растирать, размалывать, собирать, вязать, плести, мять глину (месить тесто), средств передвижения по воде, примитивных хозяйственных построек. С другой стороны, германо-италийские лексические инновации, наряду с очень древним слоем, к которому, в частности, принадлежит название бронзы, а также некоторые юридические и вместе с тем религиозные термины, обнаруживают более поздний слой изоглосс, характерной особенностью которого является распространение общих явлений не по всей территории германских и италийских языков, а только в отдельных языках или в районе непосредственного географического соседства с латинским языком. Таковы, например, однотипные параллельные глагольные образования в готском и латинском языках (ср. attiuhan – adducere), тип отрицания в древнесаксонском, древневерхненемецком и латинском языках, общие названия орудий сельскохозяйственного производства в древнеанглийском, древневерхненемецком и латинском.

О характере контактов в европейском масштабе и об общественной эпохе, когда эти контакты могли возникать, свидетельствуют такие факты, как обозначение в германских, латинском и славянских языках человека другого племени, чужеземца, врага, приезжего купца (слав. гость ‘приезжий купец’, лат. hostis ‘чужеземец’, ‘враг’, готск. gasts ‘чужеземец’, ‘гость’), общий корень в этих же языках для обозначения общественной власти, политического господства *wald(h) со специфическим только для этих языков суфф. -dh[48].

Другим ярким примером отражения отношений между древними родственными индоевропейскими диалектами может служить ремесленная терминология. О.Н. Трубачев в своем фундаментальном исследовании славянской ремесленной терминологии приводит многочисленные славяно-германские, славяно-латинские и славяно-балтийские изоглоссы, которые позволяют ему сделать вывод о вероятности

«древней ориентации славян не на контакты с балтами, а на контакты с более западными индоевропейцами»[49].

В эпоху классового общества, организованного

«в государство, низшими звеньями которого являются уже не родовые, а территориальные объединения»[50],

вся направленность глоттогонического процесса резко изменяется. Что обусловило это изменение Энгельс наглядно показал на примере распада родовых связей и образования государства в древней Греции, возникновение которого он рассматривает как «в высшей степени типичный пример». Переход к новым общественным отношениям, явившийся следствием роста производительных сил, дальнейшего развития разделения труда между земледелием и ремеслом, развития торговли и судоходства, привел здесь, как указывает Энгельс, к смешению населения и слиянию родственных племен Аттики в единый народ. В результате этого процесса уже к концу VI в. до н.э. старое деление на четыре древних племени потеряло всякое значение. Основой новой организации общества стало «разделение граждан только по месту их жительства».

«Решающее значение, – пишет Энгельс, – имела уже не принадлежность к родовым союзам, а исключительно место постоянного жительства; не народ подвергался делению, а территория; население в политическом отношении превращалось в простой придаток территории»[51].

Тот же процесс осуществился в Риме:

«был разрушен древний общественный строй, покоившийся на личных кровных узах, а вместо него создано было новое, действительно государственное устройство, основанное на территориальном делении и имущественных различиях»[52].

Замена древних родовых новыми территориальными связями в организации общества имела неисчислимые последствия для глоттогонического процесса. Разрыв родовых связей привел к разрыву глоттогонии и этногонии. Крепнущая территориальная общность людей оказалась более устойчивой, чем родовая общность и, как следствие этой устойчивости, четко определились границы между отдельными языковыми ареалами, а внутри этих ареалов стала преобладать тенденция к ассимиляции, что привело к разрушению старых языковых племенных границ и к образованию народностей и их языков, а в дальнейшем – к созданию наций и национальных языков. Новым элементом и действенным фактором этого процесса явились общественные классы. Характеризуя языковую обстановку и отношения между национальностями в Западной Европе в XV в., когда феодализм находился в полном упадке, Энгельс писал:

«Из смешения народов, происходившего в раннем средневековье, постепенно развивались новые национальности, процесс, при котором, как известно, в большинстве бывших римских провинций побежденное население, крестьяне и горожане, ассимилировало победителя – германского властелина. Следовательно, современные национальности также являются продуктом угнетенных классов»[53].

Прослеживая по карте границу между романскими и германскими названиями мест, Энгельс устанавливает, что разделение национальностей «в общем совпадает» с границами между французским и немецким языками, а древненижнефранкская и древневерхненемецкая форма названий свидетельствует о том, что это разделение относится к IX и X вв., т.е. к эпохе, когда феодальные отношения становятся господствующими. Из этого следует, что и в данном случае новые формы общности языка явились лишь отражением новых форм в развитии общественных связей и отношений.

Как реально происходил процесс складывания народности в результате смешения населения старых племенных областей и как создавались границы новых, теперь уже не племенных, а территориальных диалектов, как при этом происходило распространение и закрепление междиалектных и наддиалектных явлений, Энгельс показал на примере франкского диалекта. Высмеяв господствующее в 80-е годы представление об этом диалекте как конгломерате говоров, на которых говорили франки, являющиеся, якобы,

«простой смесью различных племен, объединенных в союз под влиянием внешних обстоятельств»,

Энгельс доказал, что в действительности этот диалект был языком самостоятельного германского