Красные ночи - Генрик Цибульский

Варшаве83 кросс. На Волынь я вернулся как победитель. Этот успех окончательно укрепил мою позицию в спортивном мире Волыни. Когда я вступил в Спортивный клуб военной подготовки лесников в Луцке, мои болельщики из руководства лесничества, к числу которых принадлежал «сам» директор Государственных лесов Модзелевский, помогли мне устроиться на работу в лесничество. Это ещё больше подстегнуло меня к интенсивным тренировкам.

Я редко тренировался на стадионе в Луцке. Лучше всего я чувствовал себя на лесных тропинках, в тени высоких сосен, в освежающем аромате смолы и лесной травы. Именно здесь я обрёл железную выносливость и прекрасное самочувствие.

Я мечтал о славе выдающихся, легендарных спортсменов, фантазировал, что стану польским Нурми84, и в эйфории представлял себя на Олимпийском стадионе в Хельсинки. Эти мечты рухнули в первый же час войны.

До сих пор не понимаю, почему пропустил мобилизацию. Кстати, я не был исключением. Позже я встретил много молодых людей, которые остались вне армии в те трагические дни. Мы бродили из угла в угол, не понимая, почему наша страна не призывает нас воевать. Оставалось только одно: пассивно слушать звуки войны, разворачивающейся где-то на западе Польши.

Новости были плохими. Катастрофа становилась реальностью. Первый этап моей жизни был безвозвратно завершён.

17 сентября Красная Армия вошла в Волынь. Начиналась новая реальность, в которой мне предстояло найти своё место. Я вернулся на свою прежнюю должность в лесной инспекции.

Дни тянулись медленно. Наступила ранняя, суровая зима. В один из дней меня арестовали. Я был уверен, что произошла какая-то ошибка, которая скоро прояснится. Я поспешно стал искать в своей жизни проступки, которые могли бы послужить основанием для ареста. Ничего подобного я не нашёл. Это меня успокоило. К сожалению, ненадолго — вскоре я обнаружил, что мою участь разделили и другие лесники.

Никто из нас тогда ещё не разбирался в сути бериевщины85 и её симптомах. Мы не знали, что её жертвами становились также и честные советские люди.

Вскоре я оказался с другими людьми на крайнем севере. Мы работали на лесозаготовках. Глазами лесника я смотрел на бескрайние просторы тайги, восхищаясь тёмными стенами грохочущих колоссов, кишащих поющими птицами или окутанных мучительной, морозной тишиной.

Вдали от родной земли и родных лесов, отрезанный от далёкого, но столь близкого мира, я также испытал истинное бремя одиночества. Меня мучило чувство несправедливости. Мне казалось, что оно коснулось меня особенно жестоко. В моем юном сердце зародился бунт. Я начал думать о побеге.

Так прошла зима. Весна внезапно, по-сибирски, хлынула зеленью, словно могучий поток, и победоносно устремилась навстречу лету.

Я был молод и силён, атлетичен и закалён трудностями, а тайга, жизнь в которой я хорошо знал, кипела за окном моего барака.

Ясным июльским вечером я попрощался с друзьями. Получив в подарок несколько ломтиков хлеба и вооружившись ножом, я отправился в тайгу. Куда и в каком направлении мне следует повернуть?

Здесь, за Полярным кругом86, ориентация по солнцу и звёздам стала ненадёжной и бесполезной. Решающим фактором стала интуиция. То, что удерживало меня на прямой линии и не позволяло заблудиться в бескрайних лесах, вряд ли можно было назвать чувством направления. Это был скорее инстинкт, тот же самый инстинкт, который безошибочно направляет птиц к их гнёздам весной.

Я шёл так восемь недель, преодолевая по пятьдесят-шестьдесят километров в день. Измученный и голодный, я часто поддавался иллюзиям: участок карликовой сосны, который, казалось, можно было пройти за считанные минуты, занимал у меня три-четыре дня. В такие моменты меня охватывал ужас: мне казалось, что я схожу с ума, и я хотел бросить борьбу за жизнь, сесть под низкорослую сосну и остаться на месте.

Меня мучил голод. Неуверенность в том, правильно ли я двигаюсь, лишала меня последних сил и воли. Я жаждал встречи с людьми и боялся их.

Однажды я наконец оказался у Волги. Здесь она извивалась многочисленными изгибами. Не желая удлинять путь, мне пришлось переправляться через неё пять раз. Дальше шло всё легче и легче. На Волыни я почувствовал себя как дома.

И вот, спустя восемь недель гигантского похода, я в полночь оказался в родной деревне. Бег закончился. Ужасный бег, которого не выдержало бы ни одно животное. Бег без зрителей и аплодисментов. На финише меня встретила успокаивающая тишина.

Для родителей, братьев и сестёр моё возвращение было чем-то совершенно невероятным. Я тоже не мог поверить во всё это. Только тогда, когда я рассказал свою историю, до меня дошло, что я рассказываю не о ком-то, а о себе. Этот факт вернул мне чувство реальности.

Я рассчитывал на то, что рано или поздно дело о моей депортации прояснится и я смогу вернуться к нормальной жизни. Однако я не знал, с какими людьми мне придётся столкнуться в ходе этих разъяснений. Сторонники методов Берии, по всей вероятности, не были бы склонны отказаться от своих безосновательных обвинений.

Поэтому пока я не мог оставаться в деревне ни одного дня. Ведь меня знали все, а моё исчезновение на многие месяцы широко обсуждалось. Уже на второй день я был далеко от Пшебраже. Я поселился в деревне Цезарин87 в районе Острожца88. Я устроился батраком у какого-то фермера.

Это место идеально подходило для такого потерпевшего. Типичная заброшенная деревня, расположенная вдали от железных дорог и крупных автомагистралей, гарантировала покой и безопасность.

Фермер был чехом. Он относился ко мне с понимающей сдержанностью. Через несколько месяцев мне пришлось съехать из-за этой неблагоприятной атмосферы и расширяющегося круга знакомых. Поэтому я покинул Цезарин и на короткое время поселился недалеко от Ярослава у украинского крестьянина, снова на «постоянной работе» подёнщика на все руки. Однако крестьянин заставлял работать не на шутку. Достаточно было нескольких дней, чтобы работа мне до глубины души надоела. Не попрощавшись, я покинул его хижину и отправился в Луцк. Первым делом я направился к своему брату Юзеку. Моё появление его даже не удивило.

«С тебя хватит?» — лаконично спросил он.

«До предела!» — я безысходно махнул рукой. — «Скупой, скряга и эксплуататор. Лучше уж умереть с голоду...»

«К чему тебе умирать?» — рассмеялся Юзек. — «Ты бывал в худших передрягах, так что и сейчас справишься. Подожди, у меня есть идея... Возле Млинова89 вырубают леса. Ты же лесник, разве нет? Наверняка там для тебя что-нибудь найдётся...»

Через несколько дней я обратился к начальнику работ. Он посмотрел на меня недоверчиво, оценивающим взглядом.

«Мне нужен сортировщик древесины.