Красные ночи - Генрик Цибульский

«Мы можем организовать экзамен», — ответил я.

«Согласен.»

Мы вышли за сарай, где лежали свежесрубленные сосны. Я с ловкостью приступил к подсчёту характеристик каждого дерева, определению класса древесины. Бригадир с удовлетворением кивал головой.

«Приходите завтра на работу», — сказал он с явным удовлетворением.

В моей жизни начался новый период. Я переехал в соседнюю деревню Подвале к местному фермеру Петру Кваше. Украинский крестьянин был осторожен, немногословен и замкнут. «Сварливый старик», — подумал я с отвращением.

Однажды он что-то пробормотал, от чего, вероятно, сам испугался:

«Немцы взорвали в Финляндии...»

Это было первым подтверждением моих смутных подозрений, что круг интересов Петра Кваши выходит далеко за пределы собственного хозяйства и забот повседневной жизни.

«Взорвали...» — подтвердил я, вспомнив короткую заметку из советской газеты. Я хотел втянуть фермера в разговор, но крестьянин, как улитка, замкнулся в себе и в неохотном молчании чинил упряжь.

С тех пор мне казалось, что он избегает разговоров со мной. В то же время я знал, что он исподтишка наблюдает за мной, изучает, следит. Его наблюдения, видимо, сыграли мне на руку, потому что через некоторое время он бросил, как бы между делом:

«В Луцке говорят, что над границей летают немецкие самолёты.»

Он замолчал и пристально посмотрел на меня. Я пожал плечами, оставив вызов без ответа.

Конечно, я понимал, что этот необычный интерес к передвижениям немецких войск не проистекает у него из особой склонности к изучению принципов военной стратегии. Это должно было иметь какое-то более непосредственное отношение к его собственной жизни и надеждам.

Я не ошибся. В конце концов он всё же не выдержал и выпалил то, что, вероятно, мучило его больше всего.

«Бог даст, может, когда-нибудь возникнет независимая Украина...»

«Вот ты каков!» — догадался я про себя. — «Вот в чём дело! Теперь всё ясно: и эта осторожность, и эти вздохи.» Вслух же я сказал:

«Бог даст, а Гитлер поможет...»

Он не понял иронии. Он воспринимал эти две силы, которые должны были возродить «Самостийную» — Провидение и Гитлера — как нечто совершенно естественное.

С тех пор я испытывал к Петру решительную неприязнь. Было что-то отвратительное в его ожидании Гитлера, в этих наивных расчётах, за которыми скрывалось нечто, чего я ещё не мог понять, соединить в логическое целое.

Кваша, видимо, почувствовал, что моё отношение к нему изменилось. Он снова стал молчаливым, бормочущим. Мне приходилось учитывать его настроения — в конце концов, я жил полулегально и знал, что пока нельзя исключать различных неожиданностей.

В то время я постоянно поддерживал связь с Юзеком. Невольным посредником, кстати, был Кваша, который, согласно тому, что я ему сказал, даже не подозревал, что меня с Юзеком связывают семейные узы. Он был уверен, что наши контакты основаны на тесной дружбе.

Только однажды, вернувшись из города, где он навещал сына, учившегося в средней школе, он пристально посмотрел на меня и сказал:

«Но этот ваш приятель такой на вас похожий, ой, как похожий...»

Я в ответ рассмеялся, и больше на эту тему мы не разговаривали.

События развивались стремительно. Каждая поездка фермера в город поднимала ему настроение, а до меня доходили вести о тучах, сгущающихся над западной границей. О войне говорили всё чаще, и я удивлялся, что не только не находил в прессе подтверждения этого, но, напротив, все официальные сообщения решительно опровергали такие слухи. 22 июня 1941 года меня разбудили на рассвете взрывы.

Я выбежал из сарая. На улице ещё было серо. Мне показалось, что за Млиновом, где находился советский военный аэродром, извергся вулкан, источающий огонь и лаву. Сквозь грохот и суматоху отчётливо пробивался судорожный рёв пикирующих самолётов.

Немцы начинали войну с Советским Союзом своим проверенным способом: внезапно, с помощью парализующего удара. Аэродром под Млиновом был одним из важнейших стратегических пунктов советской линии обороны, поэтому на него сосредоточились первые удары Люфтваффе90. То же самое происходило в этот момент в Луцке, который находился от деревни примерно в тридцати километрах. Несмотря на это, звуки бомбардировки доносились до нас.

Я осознавал, что война может изменить мою ситуацию, но что это будет не та перемена, о которой я мечтал. Я не связывал свои личные переживания с отношением к Стране Советов. Если у меня и были предубеждения, то не к власти, не к строю, который нас, крестьян, мог только поднять на ноги, а к конкретным методам.

Я всем сердцем ненавидел надвигающихся гитлеровцев. Именно они разрушили мою страну и мои самые прекрасные мечты. Теперь с каждой минутой таяли во мне обиды — даже на тех советских людей, от которых я пострадал. На горизонте появлялся новый, общий враг. Ненависть к нему объединяла и заставляла забыть о печальных переживаниях.

Может быть, именно поэтому я испытывал глубокое отвращение к своему хозяину Петру Кваше, который так много обязан был советской власти, а теперь, охваченный безумием национализма, стоял на пороге своей хижины и при каждом звуке взрыва благочестиво крестился, бормоча при этом под нос:

«Слава Богу, слава Богу...»

Когда по окрестностям прокатились первые немецкие отряды, я вернулся домой, в Пшебраже. После нескольких дней отдыха я снова отправился на поиски работы. Прежде всего я направился в лесничество Киверцов, где встретил много знакомых. Инженер Чарчун направил меня на работу в лесничий дом, расположенный между Киверцами и Луцком, в деревне Юлана91.

Я поселился там вместе со своим коллегой, Ядешкой, в заброшенном лесничестве. В августе 1941 года к нам присоединился ещё и инженер Кароль Бернолак. У него была семья в Киверцах, и он там работал, но летом 1941 года его помощь в работе стала для нас незаменимой.

От лесничества Юлана до Луцка было всего семь километров. В то время через Луцк проходили колонны советских военнопленных. С ними обращались бесчеловечно, в нарушение всех международных конвенций, и они бежали при каждой представившейся возможности.

Осенью 1941 года я встретил недалеко от лесничества троих истощённых людей, одетых в лохмотья советских униформ. Они смотрели на меня с недоверием, раздумывая, не скрыться ли от моих глаз. Они предпочли встречу с одним человеком, чем со всей деревней, где легче найти какого-нибудь шпиона или доносчика. Встреча была неожиданной.

Догадываясь, кто они, я крикнул, что я лесник и им с моей стороны ничего не грозит. Они немного успокоились и подошли поближе. Мои догадки оказались верными. Когда я привёл их в дом и накормил, они начали