Идеальный шторм - Себастьян Юнгер

А вот с самой Крис — нет. Иногда по ночам она обнаруживает себя на Государственном рыбном причале, ожидая, что «Андреа Гейл» войдёт в порт; в другие разы она говорит друзьям: «Бобби сегодня вернётся домой, я знаю». Она встречается с другими мужчинами, продолжает жить, но не может принять, что его нет. Тело так и не нашли, ни одного обломка судна не нашли, и она цепляется за это как за доказательство того, что, может быть, весь экипаж сидит на каком-то острове, пьёт маргариту и любуется закатом. Однажды Крис снится, что Бобби живёт под водой с красивой блондинкой. Женщина — русалка, и теперь Бобби с ней. Крис просыпается и идёт в «Воронье гнездо».

ЧЕРЕЗ несколько недель после трагедии семьи погибших получают от Боба Брауна письмо с просьбой снять с него ответственность. Письмо вежливое и по существу: «Андреа Гейл» была «надёжной, крепкой, полностью укомплектованной экипажем, оборудованием и запасами, и во всех отношениях мореходной и пригодной для того промысла, которым занималась». К несчастью, её одолело море. Для нескольких убитых горем — Джоди Тайн, Дебры Мёрфи — это единственное письмо, которое они получают от Боба Брауна. Он не пишет соболезнования, не предлагает материальной помощи — только присылает письмо, защищающее его от будущих судебных претензий. Возможно, он слишком застенчив или смущён, чтобы лично общаться с родственниками погибших, но те видят это иначе. Для них Боб «Самоубийца» Браун — бизнесмен, заработавший сотни тысяч долларов на таких мужчинах, как их мужья. И все они как одна решают подать в суд.

Гибель шести членов экипажа «Андреа Гейл» подпадает под Закон о смерти в открытом море, принятый Конгрессом в начале 1970-х и впоследствии дополненный Верховным судом в 1990 году. Иск о противоправной гибели в открытом море ограничивается «имущественными» потерями — то есть суммой, которую погибший зарабатывал для своих иждивенцев. Бобби Шатфорд, к примеру, платил $325 в месяц на содержание ребёнка. По этому закону его бывшая жена могла — и подала — иск к Бобу Брауну на эту сумму, но Этель Шатфорд подать иск не может. Она потеряла сына, а не кормильца в юридическом смысле, и не понесла имущественного ущерба.

Закон о смерти в открытом море — пережиток сурового английского общего права: оно рассматривало гибель в море как божью волю, снимавшую ответственность с судовладельцев. Где тогда провести черту? Как вообще вести дело? Погибни эти мужчины, скажем, на лесоповале — их родные могли бы подать в суд на работодателя за потерю близкого человека. Но не в открытом море. В открытом море — то есть на расстоянии свыше морской лиги, или трёх миль, от берега, — всё дозволено. Единственный способ для Этель Шатфорд получить компенсацию за потерю сына — доказать, что смерть Бобби была мучительной до крайности, или что Боб Браун проявил халатность в обслуживании судна. Страдания, разумеется, невозможно доказать, когда судно исчезает бесследно, но халатность — можно. Халатность доказывается ремонтными записями, экспертными заключениями и показаниями бывших членов экипажа.

Через несколько недель после гибели «Андреа Гейл» бостонский адвокат по имени Дэвид Энсел соглашается представлять интересы наследников Мёрфи, Морана и Пьера в иске о противоправной гибели к Бобу Брауну. Остальные дела, включая иск Этель Шатфорд, ведёт другой бостонский адвокат, тоже специализирующийся на морском праве. Имя Брауна уже знакомо Энселу: десятью годами ранее его юридическая фирма представляла вдову человека, которого смыло за борт с «Си Фивер» на банке Джорджес. Теперь Энселу нужно снова доказать халатность Брауна. Того обстоятельства, что Браун поступал как все остальные владельцы промыслового флота — утверждал конструктивные изменения на глаз, перегружал надстройку, не проводил испытаний остойчивости, — не обязательно достаточно для выигрыша дела. Энсел собирает чемоданы и едет в Сент-Огастин, штат Флорида, где пятью годами ранее Боб Браун изменил обводы «Андреа Гейл».

Верфь, «Сент-Огастин Тролерз», к тому времени закрыта и продана налоговой службой, но Энсел находит бывшего управляющего по имени Дон Капо и просит дать показания под присягой. Капо соглашается. В присутствии нотариуса и адвоката Боба Брауна Дэвид Энсел задаёт Капо вопросы о переделках «Андреа Гейл»:

— Насколько вам известно, сэр, был ли на борту судна морской архитектор, нанятый мистером Брауном?

— Не помню такого.

— Производились ли какие-либо замеры, испытания или оценки для определения количества веса, добавляемого к судну?

— Нет, сэр.

— Проводились ли испытания остойчивости — гидравлические или кренования?

— Нет, сэр.

Показания Капо пока что убийственны для защиты. Браун переделал судно, не посоветовавшись с морским архитектором, а затем спустил его на воду без единого испытания остойчивости. Любому, кроме рыбака или судового сварщика, это покажется из ряда вон выходящим — халатностью, по сути, — но это не так. В рыбной промышленности это обычное дело, как пьянка в баре.

— Как бы вы охарактеризовали «Андреа Гейл» в сравнении с другими судами? — наконец спрашивает Энсел, надеясь забить последний гвоздь. Капо отвечает не задумываясь.

— Лучше не бывает.

Этот ответ выбил у Энсела козырь, но у него есть другие ходы. Для начала он может поговорить с Дугом Коско, который сошёл с судна за шесть часов до отхода, потому что у него возникло дурное предчувствие. Что знал Коско? Случилось ли что-нибудь в предыдущем рейсе? Коско работает на рыбоперерабатывающей компании «Эй-Пи Белл Фиш» в Кортезе, штат Флорида, а когда не в море — обычно ночует то у одного приятеля, то у другого. Найти его непросто. «Это — как бы сказать — кочевой образ жизни, — говорит Энсел. — Эти парни не приходят домой к ужину в пять. Они пропадают по три-четыре месяца».

Энсел в конце концов находит Коско в доме его родителей в Брейдентоне, но тот не идёт на контакт и ведёт себя агрессивно. Он говорит, что когда услышал об «Андреа Гейл», впал в трёхмесячную депрессию, из-за которой потерял работу и чуть не попал в больницу. Однажды родители Дэйла Мёрфи пригласили его на ужин, но он не смог — не пришёл. Он знал Мёрфа так же хорошо, как Багси и Билли, и единственное, о чём он мог думать: «Это должен был быть я». Если бы Коско пошёл в тот рейс, возможно, свои последние мгновения он провёл бы, умоляя о пощаде — о жизни, которую теперь ведёт. Его желание, в каком-то смысле, было исполнено, и это его уничтожает.