П.С.И.Х.0. Том 2 - Никита Клеванский

Я поймал парня поперек корпуса, погасил импульс, развернул и зафиксировал. Одна рука через грудь, вторая на плече, спиной ко мне. Вроде надежно. Костя рванулся раз, другой. Дернулся сильно, всерьез. Мне даже пришлось переступить для упора. Он уже даже не дрожал, а прямо вибрировал. Будто готовая взорваться цистерна с горючим.

Ярость — вероятность 100%

— Пусти! Ненавижу! Слышишь, ненавижу!

Я не ответил. Просто держал и ждал, глядя ему в затылок, а когда он извернулся — в глаза.

Глаза у него были мокрые и бешеные, дыхание вырывалось со всхлипом, все шестьдесят с чем-то килограммов ходили ходуном.

Но его стиснутые кулаки и ярость предназначались не мне.

И как будто бы даже не отчиму.

Он словно… бил куда-то вовне. В липкий линолеум. В две маминых работы. В талоны на питание. В лестницу…

Кричал он тоже не мне. Я просто оказался ближайшей мишенью.

[ Верно. Прогресс. +3 к Эмпатии.]

[ Достигнут новый уровень.]

Даже без запроса. Система расщедрилась на комментарий, а я на секунду отвлекся на сам факт: вывод про «не мне» я сделал раньше нее.

Костя дернулся еще раз, слабее. Потом снова, уже вполсилы. Дыхание из рваного стало просто тяжелым. Что он увидел в моих глазах, я не знал — там обычно особо нечего разглядывать, — но биться в конвульсиях он перестал.

— Пустите. — глухо попросил парень.

Я разжал руки. Костя оттолкнулся и, не глядя ни на кого, вышел из кухни. Дверь в комнату громко хлопнула.

— Щенок! — бросил ему вслед отчим и потянулся к стакану.

Алена набрала в грудь воздуха. Судя по выражению ее лица, она не сдалась и собиралась устроить второй раунд состязания вежливости против хамства. Видимо, так ее учили в вузе.

А меня не учили.

Поэтому я знал, что не всякий камень можно завернуть бумагой, но иногда его можно разрезать ножницами. Промышленными.

Я положил ладонь девушке на предплечье. Вернул ей ее собственный жест. Алена осеклась, посмотрела на меня и сделала шаг в сторону. Она все поняла без слов.

— Теперь говорю я. А вы слушаете. — произнес я тем самым тоном, что останавливает драки в спортзале. Спокойным. Ровным. С таким не спорят, потому что спорить не с чем — это не эмоция, а уведомление. — Перебивать не советую, я просто начну сначала.

Отчим приоткрыл рот и почему-то захлопнул.

— Завтра утром я, как классный руководитель, обязан зафиксировать у учащегося травму лица. Это все. А дальше бюрократическая машина сделает что нужно без моего участия. Докладная директору. Акт о выявлении признаков жестокого обращения. Копии — в органы опеки и в комиссию по делам несовершеннолетних. Опека проведет обследование жилищных условий. Приходят двое, осматривают квартиру от прихожей до этой пепельницы. Инспектор по делам несовершеннолетних вызывает на беседу всех взрослых, зарегистрированных на жилплощади. Костю направляют на освидетельствование, где врач записывает характер травмы и ее соответствие версии про падение с лестницы. Спойлер: она не выдерживает никакой критики. Семью ставят на учет. А учет — это проверки. Плановые и внеплановые. Годами.

Я вдохнул и продолжил.

— Теперь о вас лично. Жилье, насколько я знаю, оформлено на Орлову Светлану Викторовну. Для человека, проживающего в чужой квартире, учет семьи — плохая новость. Любая жалоба соседей, любой протокол, и вопрос вашего присутствия здесь начинают решать посторонние люди в форме. Жалобу я обеспечу. А пьющего отчима из материнской квартиры опека выносит первым, это у них отработано. Не вперед ногами, конечно, но тоже удовольствие ниже среднего. — я выдержал небольшую паузу, чтобы дать его воображению нарисовать нужную картину. — Я всего лишь перечислил то, что запустится само, если завтра к восьми ноль-ноль у меня не будет других данных. Выбор за вами.

Тишина на кухне стояла такая, что бубнеж телевизора казался криком. Алена рядом не дышала. И не моргала. Да и вообще как-то застыла.

— Ты… — мужчина поднялся. Стул проехал по полу с деревянным взвизгом.

Он встал в полный рост, оказавшись выше меня почти на голову, шире в плечах и тяжелее килограммов на сто. Он нахмурил брови, выпятил грудь и, шагнув вперед, навис надо мной всей своей пропитанной алкоголем массой.

Прием из арсенала животного мира. Занять побольше пространства, задавить, запугать. На детей и хрупких женщин, вероятно, действовало безотказно.

— Ты мне тут стращать будешь? — на меня, словно из открытой духовки, пахнуло плотным духом перегара. — Да я таких, как ты…

Он, не глядя, потянулся куда-то за спину.

Куда? К бутылке? К ножу?

— Рома! — взвизгнула Алена.

У Алены Евгеньевны: страх — вероятность 81%.

У мужчины: агрессия — вероятность 68%.

[ Разблокировано воспоминание. Воспроизвожу.]

— Не сейч…

* * *

Ночь.

Фонарь над детской площадкой не горел, а единственный рабочий стоял далеко, у крайнего подъезда. Сюда его свет почти не доставал. Пахло сырым песком, липой и дешевыми сигаретами. Под ногами хрустела семечковая шелуха, насыпанная за вечер до состояния ковра.

Перед нами стояли четверо. Они расположились полукругом, отрезая дорогу к дому, и со случайными прохожими их перепутал бы разве что человек, забывший снять розовые очки.

Пальцы сестры держали меня за рукав куртки, чуть выше локтя. Она тянула меня назад, к арке.

— Ты еще откуда взялся? — спросил тот, что занял место в середине и чуть спереди. Главарь. — Иди отсюда пока цел. Ты мне не нужен. Я тут с Леной… общаюсь.

— Нам не о чем разговаривать. — уронил я.

— А с тобой никто и не разговаривает, урод. — он качнулся с пятки на носок. — Не лезь не в свое дело!

— Отстань от сестры или получишь!

Кто-то из четверых засмеялся, и остальные подхватили. Будто гиены.

— Получу-у. — протянул главарь. — Ну надо же.

Лиц я не различал. Свет падал им в спины, да и в такой темени все равно не разобрать. Но это ничего не меняло. Я их знал. Знал по именам, которые сейчас куда-то выветрились. И знал, что главный уже давно не давал Лене прохода. Собственно поэтому я за ней и увязался. Проводить.

Проводил…

Ублюдки!

Глубоко внутри у меня зародилась злость. Колючая. Холодная. Вроде пригоршни снега, угодившей за шиворот. Она расходилась от солнечного сплетения к плечам, спускалась по рукам и заканчивала свой путь в стиснутых до побелевших костяшек кулаках. Злость я