Чёрный ратник 6 - Макс Гато

— Убейте его!

Аурный клинок я бросить не мог, Хват был мне нужен живым, да и карты раскрывать было незачем.

Я сошёлся с двумя оставшимися хватовскими бойцами в ближнем бою. Два клинка против двух. Ушёл в сторону и его бойцы оказались слишком близко друг к другу. Сократил дистанцию, принял атаку на клинок и отрубил первому бойцу руки на подшаге. Он заорал, но я тут же заткнул ему рот сталью.

Второй, к его чести, бросился вперёд, но силы были неравны. Клинки столкнулись, рука у хватовского почернела от моей ауры за одно мгновение, и он заорал и выронил меч, и я добил его в горло.

Остались мы с Хватом.

Он отбросил арбалет и теперь стоял за опрокинутым столом. В руке у него был меч, но он не бросился на меня.

Он ждал. Я шагнул вперёд, и он ударил — не в меня, а по лампе на краю стола.

Лампа полетела в мою сторону, разбилась о стену, и горящее масло плеснуло мне на левое плечо и на руку. Я отшатнулся, сбивая пламя, и в этот момент Хват прыгнул через стол.

Он был быстрее, чем я ожидал.

Первый его удар я пропустил — клинок прошёл по нагруднику и соскользнул. Второй я принял, и от удара у меня зазвенело в запястье, потому что бил он тяжело, всем телом.

Он работал коротко, локтями, коленями, навершием. Один раз навершие прилетело мне в скулу, но Чёрный панцирь принял его на себя. В следующий миг я поймал клинок Хвата ладонью, у самой гарды, и сжал.

А потом ударил его лбом в лицо.

Хват отлетел спиной на опрокинутый стол, и проехался по полу, но его меч остался в моей руке. Хват попытался встать. Я подлетел к нему и вбил сапог ему в грудь, придавив к полу.

В комнате пахло горелым маслом и кровью.

У двери, привалившись плечом к косяку, стоял добравшийся до меня Иван. Со двора доносился треск, крики и гул пожара. Конюшня и амбар горели уже вовсю.

Хват лежал подо мной и дышал тяжело, глядя вверх. Я направил острие клинка ему на горло. Он не стал отпираться. Просто разжал пальцы, хотя меча в них уже и не было, и выставил ладони перед собой.

— Сдаюсь, — прохрипел он.

Я не убрал ногу.

— Твои внизу ещё дерутся.

— Плевать, — Хват мотнул головой. — Они не за меня дрались.

Я прислушался. Крики во дворе действительно стихли. Остался только пожар. Я снял ногу с его груди и отступил на шаг, держа клинок наготове. Хват медленно сел. Потрогал разбитое лицо, посмотрел на кровь на пальцах и сплюнул на пол.

— Говорил ведь, что крепость у меня заберёшь, — сказал он. — А я тебе не верил.

— Зря, — спокойно сказал я.

Хват поднялся на ноги, держась за край стола, и посмотрел на меня.

— Ты ведь думаешь, что я самозванец, — усмехнулся Хват.

— Я это знаю, — возразил я. — Даты в твоей бумаге не сходятся, печать тоже.

— Знаешь, — не стал спорить он и вытер кровь с губ тыльной стороной ладони. — Только я тебе вот что скажу, барон.

Хват выпрямился.

— Я, может, и самозванец. Вот только я единственный знаю, где настоящий Тарусин.

Глава 21

Я сделал шаг к Хвату.

Он не отступил. Даже оскалился шире, вытирая кровь с подбородка, и по его лицу было видно, что он уже посчитал свою цену и остался доволен счётом.

— Ты меня не тронешь, барон, — сказал он. — Тебе надо знать, где настоящий Тарусин, и знаю это только я. Значит, мы теперь потолкуем по-иному. Мне нужна жизнь, а к ней…

Я ударил его в челюсть.

Бил я в перчатке и вполсилы, потому что убивать его сейчас в мои планы не входило. Голова у Хвата мотнулась, глаза закатились, и он сложился на пол рядом с опрокинутым столом.

— Свяжи, — приказал я Ивану. — И тащи вниз.

Иван перешагнул через тело одного из хватовских, подхватил самого Хвата за шиворот и встряхнул, будто мешок с репой. Затем связал и закинул на плечо.

Снаружи в бойницу тянуло гарью.

Вниз по винтовой лестнице мы спускались в дыму. Он шёл снизу, из проёма на первом ярусе, и шёл густо — горела не башня, но всё, что стояло вокруг неё, и двор затягивало так, что на четыре шага впереди уже ничего не было видно. Иван тащил Хвата на плече и кашлял.

Мы вывалились наружу, в пекло. Двор горел почти весь. Конюшня превратилась в один сплошной костёр, и от неё занялась стена казармы, а от казармы поленница у колодца. Амбар у северной стены уже рухнул внутрь себя и теперь просто тлел, выбрасывая вверх искры.

Люди метались в дыму, и не разобрать было, кто мой, а кто хватовский.

— К воротам! — заорал я.

Громов возник справа, весь в саже, и с ходу поставил зелёный щит поперёк потока жара, идущего от казармы. Мы прошли за ним, как за стеной.

Ярослава вела перед собой двоих хватовских: безоружных, обожжённых, и один из них держался за лицо.

У самых ворот дорогу перегородило.

Надвратная пристройка, деревянная, пристроенная к каменной арке кем-то из прежних хозяев, прогорела и сложилась. Балка — толстая, в обхват, — рухнула поперёк прохода и лежала, охваченная огнём по всей длине.

Под ней лежали двое. Я узнал обоих сразу. Плечистый мужик с копьём, который стоял у засова вторым. И тот, совсем молодой, что всё время оглядывался на двор. Они не успели отойти. Балка накрыла их обоих, и то, что осталось, уже нельзя было вытащить.

Третий сидел в двух шагах, у самой створки, и смотрел на них. Паренёк в холщовой рубахе. Он был жив, и на нём не было ни ожога — просто сидел и смотрел, и не двигался, когда я подошёл.

Иван, не останавливаясь, свалил Хвата на землю, шагнул к балке и упёрся в неё плечом. Он надавил. Балка сдвинулась на пядь, посыпались угли, и Иван отдёрнул руки.

— Не надо, — коротко сказал я.

Ярослава подхватила паренька под мышки и вытащила наружу, и он не сопротивлялся.

Мы вышли в ворота последними. Снаружи, на склоне перед воротами, собралось всё, что осталось от обеих сторон.

Клим построил своих полукругом и держал в середине хватовских из тех, кто выбрался и сдался. Их была дюжина, все в саже, и половина сидела на земле, потому что стоять уже не могла.

Двое волокли