Чёрный ратник 6 - Макс Гато

Его я держал в дальнем углу, на соломе, за дверью с засовом. Его кормили раз в день, не били. Разбитое лицо у него за эти дни прошло, и он выглядел почти прилично.

Он поднялся, когда я вошёл. Не встал, а именно поднялся — медленно, с достоинством человека, который знал себе цену.

— Пришёл, значит, барон, — приветствовал меня Хват.

— Говори, — коротко бросил я и сложил руки на груди.

Хват не заставил себя ждать. Видно, обдумывал это всё время, пока сидел.

— Первое, что нужно. Это слово, что не повесишь меня и имперским не сдашь. Второе, из этого подвала меня нужно переселить наверх, в горницу с окном, и чтоб дверь не на засове. Третье, кормить как человека, а не как собаку. Четвёртое, через год отпустишь на все четыре стороны, дашь коня и тридцать рублей серебром.

Он выдержал паузу.

— И тогда я тебе всё выложу. Где настоящий Тарусин, у кого он, как его зовут и как его найти.

Я в этот момент почти восхитился его наглостью.

— Нет, — коротко ответил я.

Хват непонимающе моргнул.

— Чего?

— На всё сразу нет, — спокойно уточнил я. — На каждое требование по отдельности тоже нет.

— Барон, ты не понял…

— Я понял лучше твоего, — прервал его я не повышая голоса. — А вот тебе, Хват, предстоит усвоить урок.

Он открыл рот, чтобы ответить. Но я развернулся и зашагал к выходу.

— Тарусин тебе пригодится, — заговорил Хват. — Никто не ведает, где он. Только я один. Без меня тебе никак. Слово даю.

Я обернулся уже за дверью. Хват стоял все там же и выжидающе смотрел на меня.

— Слово твое не стоит ни гроша, — ответил я.

Я закрыл тяжёлую дверь и задвинул засов.

— Ладно, подожди, — раздался голос с той стороны.

Вот только я не стал слушать Хвата и приказал сторожам:

— Не кормить. Поить раз в три дня. Не одумается — сдохнет на этой соломе.

Два сторожа молча кивнули головами. Я же зашагал наверх.

— Барон, подожди! Барон!

Хват что-то кричал мне вслед, но было поздно. Он расколется, это был лишь вопрос времени. Хват переоценивал свои знания. Даже если Тарусин и существовал, то он сейчас интересовал меня в последнюю очередь. Наверху меня ждало дело поважнее: родовой алтарь.

Место я искал с самого приезда в Озёрполь. Большой дом отпадал сразу. Он стоял там, где до меня сидели чужие, и он был штабом, а не родовым домом. Алтарю такое не годится. Родовой дом строят вокруг алтаря, а не наоборот.

Подсказал Ефим, приехавший из Браневки по своим делам.

— Ты, барин, спроси у отца Николая, — сказал он. — Он тут помнит то, чего уж никто не помнит.

Я послушал совет и направился к старику. Он выслушал меня у своего очага и долго перебирал пальцами край рукава.

— За вторым порядком дворов, к северу, — сказал он наконец. — Где нынче бурьян по пояс. Там под травой камень лежит.

Я молча слушал его.

— Ничей нынче, — Николай повернул ко мне белые глаза. — А прежде, говаривают, был Тарусиных. Там у них место стояло. Дом сгорел ещё при деде Игнатия Саввича, и отстраивать не стали, перенесли жильё к воде. А камень-то и остался.

— Спасибо, — поблагодарил его я.

И пошёл смотреть место в тот же вечер.

Бурьян там стоял стеной, выше пояса, и пришлось выкашивать шагов на двадцать в каждую сторону. Под ним лежал круг тёсаного камня.

Плиты были подогнаны вплотную, без единой щели, и между ними не проросло ни травинки, хотя вокруг росло всё подряд. Шагов десять в поперечнике, ровный круг, и камень под ладонью был тёплый, хотя солнце уже село.

Я положил руку на центральную плиту. И почувствовал. Не ману и не ауру. Что-то глубже, в самой породе, живое и очень старое. Искра в кармане отозвалась толчком.

— Здесь, — решил я.

Ритуал я начал на рассвете. Круг выкосили и вычистили до последней травинки. Вокруг встали свои — Олаф, Ярослава, Громов, Соловьёв, Иван, Агата, Зарецкий. Луна стояла с краю, у самой кромки бурьяна. Посторонних не было.

Я вышел в центр и достал Искру. Она лежала на ладони, чёрная, гладкая, в форме языка пламени, и пульсировала так же ровно, как в тот день, когда я вынес её из пещер.

Долго же она ждала. Я опустился на колено и приложил её к центральной плите. И влил чёрную ауру.

Первые удары сердца ничего не происходило. Потом камень под ладонью потеплел, и Искра вошла внутрь. Провалилась, как проваливается монета в воду. А от неё по плите побежали волны.

Тонкие, чёрные, они прошли до края камня, перекинулись на соседний, и разошлись дальше. За несколько мгновений весь круг покрылся узором, и узор этот был не случайный — он шёл кольцами, от центра к краю, восемь колец одно в другом.

Бурьян по кромке почернел и осыпался пеплом. Потом узор засветился. Как светится раскалённое железо в темноте: красным в глубине черноты. Свет прошёл по линиям от центра к краю разом, ударил в границу круга и вернулся обратно. Земля дрогнула. Я подлил ещё чёрной ауры и из центральной плиты вверх пошёл камень.

Он поднимался медленно и был непроглядно чёрным. Таким, что на него было трудно смотреть, потому что глаз не находил на нём ни одной тени. Монолит, без стыков и без швов, будто его не вырастили, а достали целиком откуда-то снизу.

Он поднялся мне до пояса. Затем до груди. А следом в мой полный рост. В центре, в самом камне, застыла Искра. Свет по кругу медленно угас. А алтарь остался, и от него во все стороны пошло то, чего я не чувствовал двести лет.

Земля стала моей. Не по грамоте и не по праву меча, а по-настоящему — я ощущал её границы, как ощущают собственные пальцы: до Браневки на юге, до Серебово на севере, до Вельчи на западе.

И только когда ритуал закончился, я почувствовал, как по груди разлилась волна тепла. Звуки вернулись, моё сердце билось часто, а одежда промокла от пота. Я обернулся к своим.

— Тим, — донесся до меня шёпот Ярославы. — У тебя глаза чёрные. Целиком.

— Так и должно быть, — раздался мой собственный голос.

Один за другим, мои ближники стали подходить к алтарю. Не каждый осознавал, что только что произошло, но каждый имел право здесь находиться. Заслужил трудом и кровью.

И