Чёрный ратник 6 - Макс Гато

— Осматриваемся, — приказал я.

Прохор соскочил с лошади у первого двора и спустился в погреб.

— Закрутки, — сказал он, вылезая. — Ряда три, все целые. И бочка стоит непочатая, я крышку поднял.

Соловьёв объехал деревню по кругу и вернулся.

— Скотина разбрелась по выгону, — доложил он. — Коров штуки четыре, ходят сами, одна еле идёт, вымя раздуло. Куры по дворам. Собак нет ни одной, ни живой, ни мёртвой.

Тел мы нашли много. Лежали они как придётся. Кто-то на улицах, кто-то в домах. Я осмотрел одно из них.

Оно лежало у крыльца третьего двора, под рогожей, которую кто-то набросил уже после. Я откинул рогожу. Старик лет семидесяти, в исподнем. Ни раны, ни царапины. Рот раскрыт широко, как раскрывают, когда пытаются вдохнуть и не могут. И по коже шла чернота. Тонкие ветвящиеся линии уходили от середины груди к плечам, потом по рукам, до самых кистей.

Я видел это раньше. Во дворе сгоревшего постоялого двора на дороге к Кручинино. Ковенская школа, сказал Зарецкий тогда. Рабочий инструмент, быстрая ликвидация, без шума и без следов борьбы.

Я обернулся. Громов стоял в трёх шагах и смотрел на тело. Лицо у него было каменное.

— Ковен, — сказал я вслух.

Живых мы искали до полудня. Сами они не вышли. Ни один.

Первого нашёл Соловьёв — по звуку, в подполе избы на дальнем конце. Мужик забился в угол между кадками и, когда над ним подняли доску, начал биться и кричать так, что его пришлось держать вдвоём.

Вторую, старуху, нашли на чердаке хлева, под сеном. Она не кричала. Она лежала и смотрела вверх, и её выносили на руках, потому что идти она отказалась.

Третьего, мальчишку лет восьми, вытащили из-под крыльца старостиного дома. Он просидел там четверо суток, в двух шагах от того места, где лежал Куприяныч, и выходить не хотел до того сильно, что Ярославе пришлось лезть под крыльцо самой.

Четвёртым оказался мужик с перебитой рукой — руку он сломал сам, когда прыгал из окна.

Больше никого мы не нашли.

Разговаривать с ними было нельзя.

Мальчишка молчал вообще. Старуха повторяла одно и то же, про свою дочь, которой не было в деревне уже два года. Мужик из подпола смотрел на нас так, как смотрят на тех, кто пришёл добивать, и на каждое слово отвечал, что ничего не видел, и что его дома не было, и что он тут вообще не живёт.

Их отпоили, накормили и оставили в покое на какое-то время.

А я пошёл смотреть деревню сам.

Пятнадцать дворов. Двери сорваны в одиннадцати. В четырёх целые, и в двух из этих четырёх вообще никого не искали — окна закрыты изнутри, и вокруг следов нет.

Значит, шли не подряд. Шли по тем дворам, которые выбрали. Я обошёл все одиннадцать. И к середине обхода понял, что мне не даёт покоя. Всего два тела. Одиннадцать дворов, из которых людей вывели. И два тела на всю деревню. Оба — старики. Обоим под семьдесят, и оба лежали там, где их застали, с раскрытыми ртами и чернотой под кожей. Остальных увели живыми. Всех до единого.

Это был не набег. Набеги берут, что плохо лежит, и режут тех, кто мешает. Здесь не тронули ни зерна, ни скотины, ни утвари, потому что за зерном и не приходили. Приходили за людьми. И знали, какие люди им нужны, а какие нет.

К вечеру трое из четверых заговорили.

Сидели они все вместе, в одной избе, потому что врозь их разводить было бесполезно, и говорили, перебивая друг друга и сбиваясь.

— Со стороны леса шли, через выгон…

— Через пролом! Они изгородь-то…

— Фонари у них, а светят вниз, в землю, вот так вот. Я гляжу — света много, а не видать ничего.

Мужик с перебитой рукой показывал здоровой, как они несли фонари.

— Сколько их было? — спросил я.

Тут они разошлись совсем. Мужик из подпола говорил, что десятка два. Старуха — сотня, не меньше. Мужик с рукой сказал, что считать не считал, а по звуку было, будто идёт обоз.

Про тех, кто шёл между ними, говорил каждый своё.

Старуха видела из-за ставни что-то на четырёх ногах, ростом выше человека в холке, и божилась, что оно было без шкуры.

Мужик с рукой уверял, что видел длинное и низкое, у самой земли, и что оно двигалось не так, как ходят звери.

Мальчишка, который до сих пор не сказал ни слова, вдруг подал голос из угла.

— Их всех увели. За руки, и никто даже голоса не подал, — он шмыгнул носом.

И больше не сказал ни слова.

Потом мужик из подпола подтвердил слова пацанёнка. Он видел это из-под досок, через щель. Местных построили на улице. Человек в плаще прошёл вдоль строя, указывая пальцем, считая по головам. Потом их увели через пролом, на восток.

— А дед Куприяныч не пошёл, — сказал мужик. — Он вышел и стоял. И его не повели. К нему один подошёл, положил руку вот сюда, на грудь, и всё.

Закончив расспросы, я вышел на улицу. В направлении, указанном мужиком, аурным зрением хорошо виднелся след. Он уходил на восток, и найти его мог бы и слепой.

Через пролом в изгороди, через выгон, через полосу кустарника — и дальше, в лес, широкой полосой шагов в десять. Трава была примята и так и не поднялась за пять суток.

Я присел у самой кромки деревьев и посмотрел аурным зрением. След был и здесь. Не тот, что оставляют сапоги, а другой: тонкая мутная взвесь, висящая над землёй, как висит пыль в луче света. Она держалась вдоль всей полосы и уходила в лес.

Мана. Чужая, старая, оставленная не нарочно.

Я поднялся.

— Прохор, — сказал я. — Остаёшься здесь.

Разведчик нахмурился.

— Вашблагородие…

— Обойдёшь всё вокруг деревни, на версту в каждую сторону. Ищи тех, кто ещё прячется, и ищи свежие следы, которые уходят не на восток. Может, кто ушёл в другую сторону и ещё жив.

Прохор помолчал, потом кивнул.

— И четверых этих с места никуда не пускай, — добавил я. — Соберёшь всех, кого найдёшь, и жди нас.

Дальше мы поехали вчетвером. И лес вокруг становился всё хуже. Начал попадаться сухостой. К середине дня мы вышли к участку, где не было ни листа: ельник стоял серый, хвоя осыпалась вся, и стволы на ощупь были как мел.

Мёртвая полоса тянулась версты на полторы, и след шёл прямо через неё.

Первые следы я нашёл у ручья, на