Чёрный ратник 6 - Макс Гато

мой встал, вышел во двор, и я за ним. Темень, ничего не видать, только от леса шум идёт, будто ветром деревья гнёт, а ветра-то нет, — Фома шумно отхлебнул из ковша. — Батька мне говорит: беги за Куприянычем, он староста наш. Я и побежал.

Он замолчал надолго.

— И пока я бежал, — поморщился он, — чужие уже были в деревне.

— Много их было? — спросил Громов от двери.

— Я видел, как они через изгородь шли, — Фома облизнул губы. — Люди в плащах, с фонарями закрытыми. А между ними двигались твари, ваше благородие. Всякие. Я таких отродясь не видал и не слыхал, чтоб такие водились.

В избе стало очень тихо.

— Дальше я к старосте добежал, а у старосты уже двери сорваны. Напрочь сорваны, с петлями, и лежат во дворе.

— Быстро добрались, — заметил Клим.

— Испугался я, — Фома сглотнул. — Сам Куприяныч в двух шагах лежит. И на нём ни раны, ни пореза, ни синяка. Лежит на спине, рот разинут, глаза открытые. И по нему чернота идёт, тут вот, от груди к рукам, тонкими прожилками, как трещины по льду.

Громов очень медленно выпрямился. Я не смотрел на него, но почувствовал, как в избе стало тяжелее: зелёная аура пошла у него сама, без спроса.

— Я в лес кинулся, — продолжал Фома, — и до утра просидел в овраге.

Фома затих, но времени на промедление у нас не было.

— Говори, — приказал я. — Что там утром было.

Плотник поднял голову.

— Все по дворам лежат, — тихо проговорил он. — Кто в дверях, кто посреди двора, кто на крыльце. И все как Куприяныч, ни у одного ран не видно.

Он снова отхлебнул из ковша и вдруг сжал его так, что дерево скрипнуло.

— Ваше благородие… Только я говорю «все», а на самом-то деле вовсе и не все. Потому как полдеревни исчезло.

Луна, стоявшая у печи, повернулась к нему.

— Как это — исчезло?

— А так, госпожа. Не было их там. Ни живых, ни мёртвых.

Я подошёл ближе.

— Что ещё из деревни исчезло?

Фома моргнул, соображая, о чём его спрашивают.

— Да ничего, — сказал он наконец. — В том и дело, что ничего. Ни зерна, ни скотины, ни утвари. У нас закрутки в погребах с прошлого года стоят, так они и стоят. Куры по дворам бегают. Корова у Матрёны мычала недоеная, а самой Матрёны нет.

Он опустил ковш на колени.

— Батьки моего нет. Сестры с мужем нет. Соседей нет, и детей ихних нет. А сундуки полные.

Почерк был знакомым. Слишком знакомым. Я хлопнул Фому по плечу.

— Молодец, что бросился сюда.

А затем я вышел из избы, и Громов выскочил следом раньше, чем закрылась дверь.

— Тим. Я с тобой.

Я обернулся. Даже в темноте на его лице читалась решимость, а глаза у Матвея горели зелёной аурой.

— Хорошо, — ответил я. — Я никого оставлять и не собирался.

Матвей коротко кивнул и зашагал к конюшне, не дожидаясь других слов.

Собрались быстро. Я взял Громова, Ярославу, Соловьёва и Прохора — больше никого. Малый отряд идёт быстрее, а ехать предстояло всю ночь.

Ивана я оставил. Он спорил недолго, потому что сам понимал: ауру он получил накануне и пока не знал, что с ней делать, а лезть с таким в лес, где ходят твари, было глупо. Но вид у него, когда я сказал ему остаться, был такой, будто его лишили жалованья за полгода.

Зарецкого трогать я тоже не стал. Он сидел в Серебово над своей плитой, и вытаскивать его еще раз было нельзя.

Луна вышла наружу, проводить нас. Она ничего не спрашивала. Просто стояла у коновязи, кутаясь в плащ, и смотрела, как мы седлаем лошадей.

Я подтянул подпругу и повернулся к ней.

— Хлопов пишет в Саровск в конце месяца, — сказал я. — Про Храбровку там не должно быть ни строчки.

— Не будет, — заверила меня Луна.

Она помолчала, разглядывая мою руку на седле.

— Вас пятеро, Тим, — мягко произнесла она.

— Мы туда не драться едем.

— Так всегда говорят, — слабо улыбнулась Луна.

Я сел в седло.

Луна отступила на шаг и подняла голову.

— Возвращайся, — сказала она.

Я только кивнул. И мы рванули к Храбровке. Гнали мы всю ночь и весь следующий день, останавливаясь только чтобы дать отдышаться лошадям.

Храбровка лежала ближе, чем Браневка, и намного ближе, чем Вельча, — прямо на восток, на самом краю долины. Одним броском без ночёвки туда доходили, если не жалеть коней.

И коней я не жалел. Каждый час работал против меня. Фома шёл сюда три дня. Если те, кого увели, ещё были живы, то каждый час уводил их дальше.

За Озёрполем ещё тянулись поля, которые не пахали года три, а потом кончились и они. Дальше начался лес, и он был не такой, как на западе долины. Западный ельник был тёмный, но живой: птицы, следы, бурелом, в котором кто-то возится. Здесь лес стоял тихий. Я обратил на это внимание к полудню и потом уже не мог не замечать. За полдня пути мы даже не услышали ни одной птицы.

Прохор ехал впереди и всё чаще спешивался, разглядывая землю. На одном из привалов он долго стоял, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую, и вглядывался в подлесок так, будто искал там что-то знакомое.

— Пусто, вашблагородие, — сказал он, когда я подъехал. — Ни следа, ни помёта, ни лёжки. Я третий час смотрю.

Я пригляделся к подлеску.

— Звери просто так с места не снимаются, — согласился я.

— Их что-то согнало, и явно не вчера, — Прохор отряхнул колени. — Тут месяца два никого нет, а то и поболе.

Мы тронулись дальше. И Храбровка открылась перед нами прямо рассветом. Мы подошли к ней с юга, и я придержал коня в сотне шагов от крайних дворов, потому что въезжать в деревню галопом было незачем.

Изгородь лежала. Не сломанная в одном месте, как ломают, когда лезут, а положенная на протяжении шагов сорока. Колья вывернуты из земли вместе с комьями грязи и лежат наружу, будто изгородь просто продавили чем-то тяжёлым и широким.

Мы въехали через пролом. Первое, что бросалось в глаза — двери.

Их срывали. Почти во всех дворах двери валялись на земле или у крыльца вместе с петлями, а кое-где и с кусками косяка. Одну отбросило шагов на десять и воткнуло углом в землю.

И деревня была цела. Ничего не сожжено. Ни одного разбитого окна. Заборы стоят, огороды стоят, колодец на месте, и у него стоит полное ведро с водой, подёрнутой