Чёрный ратник 6 - Макс Гато

— С семнадцатью, из которых половина не ела уже пару недель.

— В поле, может, от них толку и не будет, — хмыкнул Олаф. — А в воротах, где их свои же сзади подпирают, встанут все.

Ярослава положила ладонь на стол.

— Ждать нельзя, — рыжая обратилась ко мне. — Хлопов написал в Саровск, что ты слаб и крепость не берёт. Векшин это проглотит на месяц, может, на два, а потом пришлёт человека посмотреть своими глазами. И этот человек увидит, что ты обложил Вельчу и ждёшь.

— Пусть увидит, — еще раз возразил Олаф.

— Тогда письмо перестанет работать, а второго такого у нас нет.

Иван всё это время сидел, подперев подбородок кулаком, и наконец подал голос:

— А чего гадать-то. Пошли и посмотрим.

Олаф повернулся к нему.

— Соваться отрядом нельзя, — покачал головой Олаф.

Я постучал костяшками по столу, и все замолчали.

— Ждать нельзя, — сказал я. — Но и идти в чужие ворота по чужому слову — глупость. И весь отряд здесь и правда не нужен.

Я подвинул к себе лампу.

— В ворота не полезем. Я зайду в крепость за час до срока, один, через стену. Посмотрю своими глазами: стоят ли эти трое у ворот, спят ли остальные, где Хват и сколько людей при нём.

Олаф прищурился.

— Опасно.

— А когда было по-другому? — спокойно ответил я. — Если там ловушка, я уйду тем же способом, каким пришёл, и никто и не узнает, что мы были внутри.

Ярослава переглянулась с одноруким.

— Если все, как и говорил паренёк, — продолжил я, — тогда ворота открою я сам, изнутри. И не буду зависеть от того, хватит ли смелости у трёх мужиков, которые третью неделю не ели хлеба.

Ярослава медленно кивнула.

— Кого берёшь? — спросил Соловьёв.

— Тебя, Ярославу, Ивана и Громова, — перечислил я. — И половину бойцов. Всех нанятых уже здесь оставим в Озёрполе.

Олаф хмыкнул, и на этот раз одобрительно.

— Клим со своими встанет у ворот снаружи, — объяснил план я. — Внутрь не входить, пока я не крикну. Тишка с лучниками — на склон напротив, оттуда бьют по стенам, если кто на них полезет.

— В темноте я стреляю хуже, — предупредил меня Соловьёв. — Но Ясный взор подсобит.

— В крепости будут костры, и в башне будут окна, — ответил я. — Мне нужен человек, который снимет то, до чего я не дотянусь сам.

Соловьёв покрутил в пальцах стрелу и убрал её обратно в колчан.

— Тогда я возьму с собой шумовые наконечники.

Следующий день ушёл на подготовку, и прошёл он тише, чем любой день до него.

Клим отбирал людей для наружного заслона, Тишка перебирал стрелы и что-то ворчал про сырость, Кузнецовы точили всё, что им приносили.

Луна поймала меня во дворе под вечер, когда я проверял подпругу.

— Ты ведь понимаешь, что если тебя там прирежут в темноте, то всё это, — она обвела рукой город, — закончится за неделю.

— Понимаю.

— И всё равно пойдёшь первым? — спросила она.

— Именно поэтому и пойду первым, — невозмутимо ответил я.

Луна постояла рядом ещё немного, потом молча ушла в дом. У неё и самой навалилось работы.

Но больше разговоров не было, все взялись за дело. Времени и так не хватало.

Мы вышли к назначенной ночи, за три часа до рассвета.

Стену я перелез там, где кладка обвалилась и её залатали брёвнами.

Бесформенная тень держалась тяжело — я не пользовался ею с Кручинино, и после Искры она давалась хуже прежнего. Аура растекалась по коже неровно, и раз в несколько минут приходилось подтягивать её заново, чтобы контур не проступил.

Зато на стене не было никого. Ни на этом участке, где я забрался, ни на соседнем.

Я спустился во двор по мокрым от прошедшего накануне дождя ступенькам, и прижался к стене конюшни.

Крепость спала, и спала она неправильно.

Двор был завален мусором, которого никто не убирал: обломки телег, ветошь, тряпки. Кости лежали кучей у самой конюшни, крупные, конские, обглоданные дочиста и уже пожелтевшие. Запах стоял такой, что дышать приходилось ртом.

Конюшня была пуста. Я заглянул внутрь: стойла на дюжину лошадей, и в двух дальних стояли две последние клячи, худые до рёбер. Остальное место занимали люди — спали вповалку на соломе, потому что в казарме, судя по всему, ночью было прохладно.

Костры во дворе горели мелкие, в три полена, и у каждого сидело по одному человеку, который клевал носом.

Часовые стояли через одного. Я насчитал четверых на всю стену.

И на башенной балке, над двором, висели два тела.

Их не сняли, как и говорили перебежчики. Верёвки уже потемнели, и тела раскачивались от ветра, медленно.

Я двинулся вдоль стены к воротам.

Трое мужиков стояли там, где обещали.

Паренька в холщовой рубахе я узнал сразу, хотя видел его две ночи назад и в темноте. Рядом топтался мужик постарше, плечистый, с копьём, и ещё один, совсем молодой, который всё время оглядывался на двор.

Они не переговаривались. Они ждали и лишь изредка оглядывались по сторонам. Не было тут никакой засады, только страх.

Паренёк раз за разом касался засова и отдёргивал руку.

Я постоял в тени, глядя на них, ещё минуту.

Точно не ловушка.

А потом поднял взгляд на башню. И в башне горел свет. Это было плохо, оттуда было видно округу, да и свет был не обычным, а магическим.

Я дал черной ауре передышку, а затем вновь накинул Бесформенную тень. Обошёл двор по краю и подобрался к башне со слепой стороны, там, где не было окон.

Свет шёл из бойницы второго яруса. Неяркий, от зачарованной лампы или от очага, и он не двигался.

Я прижал ладонь к камню и прислушался чёрной аурой.

Аурное зрение сквозь стену работает плохо, но живое от мёртвого отличает, особенно со следами аур или магии. Внутри было пятеро. Четверо сидели, один ходил — я чувствовал, как его пятно смещается вдоль стены и обратно.

Пятеро не спят за час до рассвета, когда весь гарнизон валяется вповалку в конюшне. Здесь было что-то не то.

Трое перебежчиков уже у ворот, они-то явно честны. Хват не знает, что они собираются сделать — иначе он бы уже их повесил на балке. Но был еще маг, Гнус. И если это он, а зачарованному пламени быть в крепости больше было неоткуда, то он что-то чует и потому сидит наверху с четырьмя людьми и не ложится.

Я отступил от башни и вернулся к воротам.

План менялся на ходу.

Сначала